Я шла сюда без всякого плана. Ни отрепетированной речи, ни остроумной первой фразы. Понятия не имею, как исправлять то, что технически не сломано. Понятия не имею, как заканчивать то, что технически даже не начиналось.

Я знаю только одно: мои мысли похожи на локомотив, который вот-вот потерпит крушение. И он единственный, кто стоит на рельсах.

Стоило мне постучать по тяжелой деревянной двери, как изнутри донесся его голос — приглушенный, но узнаваемый из тысячи.

— Войдите.

В этот раз я заранее проверила часы его приема. Я знала, что он будет здесь.

Я захожу и тихо прикрываю за собой дверь. Больше ни шагу не делаю — да это и не нужно. Задерживаться я не собираюсь.

Сначала он даже не поднимает головы, уставившись в стопку бумаг перед собой и слегка постукивая красной ручкой по полям одной из них. Когда я продолжаю молчать, он вскидывает взгляд, удивленно замирает и роняет ручку.

— Корали?

Я не отвечаю. Если только по институту не бродит мой тайный двойник, он прекрасно понимает, кто перед ним.

Он хмурится.

— Почему ты промокла насквозь?

Этот вопрос не должен выбивать меня из колеи. И все-таки выбивает.

Я кошусь на маленькую лужицу, которая растекается вокруг моих кроссовок.

— Так обычно и бывает, когда на улице идет дождь, — отрезаю я. Я пришла сюда не кокетничать.

— В четырнадцатом веке люди изобрели зонты, — с каменным лицом произносит он. — Я почти уверен, что на Гавайях их тоже продают.

Ну конечно, кто бы сомневался, что он знает точный век изобретения зонта. И разумеется, ему нужно было козырнуть этим именно сейчас.

Мне хочется сказать: да пошел ты со своими зонтами — а заодно и со своим выдающимся умом, и со своими предплечьями, и с этими закатанными рукавами рубашки, от одного вида которых у меня напрочь отключается лобная доля мозга. Пожалуй, надо было остаться по ту сторону двери и просто проорать ему все это из коридора.

— Если у тебя вопросы по диплому, — он кивает на смежную дверь, — доктор Кимберт у себя.

— Я пришла не к ней.

Он снова переводит взгляд на меня.

— Я пришла к тебе.

На его лице на мгновение, едва заметно, что-то мелькает, но тут же сменяется привычным бесстрастием.

— Вот как?

Я делаю шаг вперед. Он следит за каждым моим движением: от промокших кроссовок до капель дождя, застрявших в ресницах.

— Это из-за Деймона?

— Нет.

Он выдыхает и слегка откидывается на спинку стула.

— Корали, если это не касается учебы, то я думаю...

— Два человека никогда не сойдутся во мнениях абсолютно во всем.

Это заставляет его замолчать. Он моргает.

— Прости, что?

— Это одна из двух вещей, в которые ты веришь, по твоим же собственным словам. — Я сглатываю, сердце бешено колотится где-то в ушах. — Ты говорил это на лекции.

— Говорил.

— Так вот, — произношу я, чувствуя, как тяжесть всей этой недели давит мне на плечи. — Я не согласна со всем, что ты собирался сказать.

Он приподнимает бровь.

— Ты даже не знаешь, что я собирался сказать.

Я пожимаю плечами. Уголок рта дергается, а потом я намеренно занижаю голос, пытаясь изобразить его — выходит очень паршиво и ворчливо:

— Корали, я твой куратор. Все, что ты говоришь, меня раздражает. Если ты пришла не по делу, проваливай. Я хочу побыть занудой в тишине.

Он не успевает сдержаться, и у него вырывается смешок. Он встает, медленно обходит стол и присаживается на его край — прямо передо мной. Близко.

— Я разговариваю совсем не так.

— Именно так ты и разговариваешь.

Он внимательно изучает меня, и воздух между нами, как это всегда бывает, становится осязаемым и густым. В кабинете слишком тихо. Я прячу руки за спину и сжимаю пальцы — отчасти потому, что они все еще влажные, отчасти потому, что они дрожат. Из-за дождя или из-за него — я и сама не знаю.

Но он стоит прямо здесь. И я стою прямо здесь.

И я проделала весь этот путь не для того, чтобы молчать.

— Послушай, — начинаю я, разглядывая сейчас что угодно, кроме него самого. — Мы оба слишком умны, чтобы так паршиво общаться. Но мы также слишком умны, чтобы не понимать, к чему приведет наше молчание.

Он скрещивает руки на груди, на лбу проступает едва заметное нетерпение, хотя он слегка наклоняет голову — с любопытством, а не с пренебрежением. Я уже научилась распознавать этот взгляд.

— К чему ты клонишь?

Я вдыхаю носом прохладный воздух, пытаясь взять себя в руки.

— Я знаю, ты считаешь, что я слишком много болтаю ни о чем.

— Так и есть. — На его губах появляется едва заметная усмешка.

— Дай мне договорить. — Я строго смотрю на него. — Ты прав, я болтаю. И да, это, наверное, раздражает. Я как-то не особо освоила искусство фильтровать свои мысли, когда дело касается науки или... да вообще всего.

В этот раз он не перебивает. Я вижу, что ему хочется, чувствую, как он сдерживается.

— Я пытаюсь сказать, что вот эта моя черта? Она больше никого не напрягает. Ну, по большому счету. Ты единственный человек, который реагирует на мой голос так, будто на мне висит предупреждающий знак «Опасно для жизни». Словно я самая занудная особа во всем университете.

Он открывает рот, но я останавливаю его поднятой рукой. Я слишком долго ждала, чтобы высказать это. Никаких отступлений.

— Так в чем дело, Холден? Потому что я видела тебя нормальным, адекватным человеком. Я видела, как ты улыбаешься. Я точно знаю, что у людей тридцать два зуба, так почему ты свои так прячешь?

— Двадцать восемь.

— Что?

— У меня нет зубов мудрости.

Я моргаю.

— Ну, это многое объясняет.

Он прищуривается.

— Что, прости?

— Неважно. Речь не об этом.

Теперь я смотрю прямо на него и сама же это ненавижу. Его взгляд такой острый, что буквально пригвождает меня к месту, от него все тело начинает покалывать.

— Если ты можешь быть нормальным? если ты можешь шутить с Тео, быть заботливым дядей, спасать мои пирожные и подвозить меня домой по ночам, — то почему... — Голос срывается, мысли путаются.

Почему ты не можешь просто ответить мне взаимностью? Поговорить со мной? Быть настоящим?

Мне казалось, что я пришла за ответами. Но, кажется, на самом деле я пришла за тем, чтобы самой решать свою судьбу. А это не одно и то же.

Я делаю еще один шаг вперед.

— Что ты ко мне чувствуешь?

Он замирает, словно я случайно задела в нем какую-то скрытую струну. Его пальцы крепче впиваются в край стола.

— Чувства здесь ни при чем. И их вообще не должно быть в данном уравнении.

Ну да. Ну конечно. Сколько раз я сама себе это повторяла?

— Тебе легко говорить, — бросаю я резче, чем собиралась.

Он вздрагивает, и на его лице вдруг проступает что-то живое, какая-то неуверенность.

— Думаешь, мне это легко дается?

— Я знаю, что легко. — Голос дрожит, но я заставляю себя продолжить. — Потому что если ты не хочешь признать очевидное, это сделаю я.

— Корали, не надо...

— Дай мне высказаться, Холден, хотя бы раз! — Голос срывается на крик, заполняя все пространство между нами. Я заставляю себя не тушеваться и не извиняться за то, что качаю права. — Не ты же торчишь здесь только благодаря стипендии, потому что иначе учебу просто не потянуть. Не ты приехал сюда с мыслью ходить тише воды, ниже травы, думать только об оценках и больше ни о чем.

Он замирает. Никаких едких замечаний. Никаких исторических справок о зонтах.

— Я обещала себе, что не буду отвлекаться. Твердила себе, что не имею на это права. Но потом появился ты. И с тобой так тяжело. А ты этого даже не замечаешь.

Его молчание давит на меня всей своей тяжестью. В нем отчетливо слышится все то, о чем он предпочитает помалкивать.

— Так что да, тебе легче, — чеканю я. — Потому что не тебе приходится каждый день гадать, что о тебе думает твой куратор. Не тебе разгадывать ребусы, какой Холден явится сегодня — добрый, холодный или равнодушный. Не тебе замирать от страха каждый раз, когда заходишь в аудиторию.