Алана хотя бы сделала все это сносным, приобщив меня к высокому искусству наблюдения за людьми. Оказывается, просто замечать прохожих — это уровень для любителей. Алана превращает незнакомцев в целые обьекты комплексного исследования. Она придумывает им имена, детские травмы, сорванные помолвки и неразрешенные конфликты с матерями. За тридцать секунд мужчина, покупающий гавайское мороженое, превращается в разведенного ортодонта по имени Дрю, который до сих пор скидывает бывшей жене статьи о здоровье кишечника.

С нашей территории, которую мы только что отвоевали с помощью полотенец, открывается отличный вид на променад, береговую линию и парочку, которая копается в песке бок о бок, словно пытается отрыть что-то ценное.

Алана замечает их мгновенно.

— Так, — говорит она. — Посмотри на этих двоих. Они были вместе четыре года. Расстались три месяца назад.

— И кто кого бросил?

— Она его. Переезжает в мегаполис. А он остается в их захолустье тренировать школьную бейсбольную команду и жить с родителями в обозримом будущем.

Я перевожу взгляд на них. Они не разговаривают, но и напряжения между ними нет. Просто молча и синхронно копают песок. Я вполне могу себе такое представить.

— И зачем тогда они здесь? — спрашиваю я.

— Они забронировали поездку еще до того, как разошлись, — объясняет она. — Возврат оформить не удалось, вот они и решили все равно поехать. Неделя финального аккорда. Последнее цивилизованное «прощай» перед тем, как накроет депрессия.

Конечно, все это выдумки, и с тем же успехом они могли оказаться братом и сестрой. Или коллегами. Или членами какой-нибудь секты. Но этот вариант мне нравится больше.

— А зачем они копают?

— Прячут сувениры, — без раздумий выдает она. — Она закопает цепочку, которую он подарил ей на первую годовщину. А он зароет компакт-диск, который она записала для него на прошлое Рождество.

Я смотрю на нее.

— Ты пугающе хороша в этом деле.

Она качает головой.

— Твоя очередь. — Ее взгляд скользит по пляжу и останавливается на блондине, который присел на корточки у скалистого мыса на дальнем конце берега и кормит уток. — Вот тот.

Я внимательно его изучаю. Широкоплечий, в белой рубашке с коротким рукавом, расстегнутой настежь, и в красных плавательных шортах. Волосы слегка вьются у кончиков ушей, и хотя он стоит к нам спиной, готова поспорить, что он разговаривает с утками.

— Так. Ну... Давай посмотрим. — Я наклоняю голову. Есть что-то в его движениях — неторопливых, уверенных. Он протягивает руку с тем спокойным изяществом, которое предполагает, что птицы сами к нему прилетят. — На самом деле он принц. Из какого-то крошечного европейского государства с огромной береговой линией и полным отсутствием прессы. Дома он и шагу ступить не может, чтобы его не узнали, поэтому он уговорил отца отпустить его сюда на неделю инкогнито. Просто чтобы почувствовать, каково это — быть обычным человеком.

Алана оживляется.

— О, а это хорошо. Продолжай.

— Он встречает девушку. Разумеется, в магазине АВС. Он пытается купить молоко, но впадает в ступор от пятидесяти семи различных видов.

— Тебе пора бы уже отпустить ту ситуацию.

— Ни за что, — Алана фыркает. — В общем, она ему помогает. Она понятия не имеет, кто он такой, просто думает, что он немного недотепа, но вполне очаровательный. Она устраивает ему экскурсию по острову. Ведет его в поход на Дайамонд-Хед. — Я киваю в сторону виднеющегося вдали хребта. — К моменту, когда ему пора улетать, он разрывается. Вернуться к своим королевским обязанностям... или бросить все ради девчонки, которая до сих пор не знает, кто он на самом деле.

Алана одобрительно дрыгает ногами.

— Это просто шедевр драматургии.

Мы обе снова переводим на него взгляд. Теперь он пытается отбиться от уток, которые облепили его картошку фри так, словно это олимпийские соревнования. К слову, я все еще против кормления диких животных, но когда он смеется, громко, легко, абсолютно беззаботно, этот смех долетает прямо до нас.

Это оказывается неожиданно обезоруживающим.

Только я смирилась с тем, что историю про фальшивого принца пора заканчивать, и начинаю искать в сумке книгу, как он поднимается и отвечает на звонок. Голос у него низкий, чуть насмешливый, и хотя слов не разобрать, в самом звуке есть что-то странно знакомое — ровно настолько, чтобы снова приковать мое внимание.

А потом он поворачивается, и пазл мгновенно складывается. Эти поддразнивающие интонации, этот ритм речи — это же Тео.

Теперь он стоит во весь рост, смеясь над чем-то на том конце провода, и явно не подозревает, что только что разрушил целую воображаемую жизнь, которую я для него сочинила. Что вполне нормально. Хуже другое: мне нужно отвернуться — прямо сейчас. Потому что если он посмотрит в нашу сторону, нельзя, чтобы он застукал меня за разглядыванием.

Не то чтобы я прям пялилась. Но я все-таки живой человек, а Тео выглядит так, словно только что сошел со съемочной площадки ремейка «Спасателей Малибу» — распахнутая рубашка, красные шорты и едва заметные татуировки, уходящие под ребра.

Серьезно, чем этот университет кормит своих аспирантов на кафедре морских наук?

— Ух ты, вот это мужчина, — присвистывает Алана с абсолютно неприкрытым восторгом. Мне ужасно хочется закопать ее в песок хотя бы за то, что от этого звука Тео поднимает голову и смотрит в нашу сторону.

Его глаза округляются от удивления, а затем лицо расплывается в мальчишеской улыбке. Он что-то говорит в трубку и заканчивает разговор, после чего трусцой направляется к нам. Великолепно.

Я встаю, главным образом потому, что грядущий позор лучше встречать стоя.

— Корали! — кричит он, еще не дойдя до нас, а затем — потому что теперь он, видимо, так делает — обнимает меня. Всем телом. Со всеми своими кубиками пресса. Я моргаю, дважды, изо всех сил стараясь не раствориться в песке.

— Ты нарушаешь границы кампуса, — говорит он так, словно поймал меня там, где мне быть не положено. Да неужели? Ну, вообще-то он сам сейчас находится в совершенно другой стране, нежели та, которой должен управлять.

— У меня есть жизнь и за пределами академии, — отвечаю я, скрещивая руки на груди чисто на инстинктах. И он, и Алана удивленно вскидывают брови. Ну да. Наверное, это утверждение спорное.

— А кто твоя подруга? — спрашивает он, поворачиваясь к ней. Алана, высокая и невозмутимая, отряхивает песок с ног и протягивает руку.

— Алана, — произносит она со спокойной улыбкой, и я готова поклясться, что его улыбка становится еще шире.

— Алана, — повторяет он, явно пробуя имя на вкус, а затем снова переводит взгляд на меня. — И чем вы тут занимаетесь?

— Смотрим, как ты кормишь уток, — отвечает она прежде, чем я успеваю придумать версию, после которой мне не захочется сразу утопиться в океане. Я резко поворачиваю голову, пытаясь уничтожить ее взглядом, но ее смешок дает понять, что фокус не удался.

— А, — смеется Тео, оглядываясь на воду. — Да, это мои кореша. Я знаю, что вообще-то нельзя — они должны сами добывать пропитание, экологический баланс и все такое. — Он бросает на меня быстрый взгляд. — Холден мне уже всю плешь проел. Но они такие милые. Я не удержался.

Холден говорил ему не кормить уток.

Я смотрю на Тео, выискивая хоть какой-то намек на шутку.

Намека нет.

А это значит, что у Холдена, оказывается, есть свое мнение по поводу хлеба и водоплавающих птиц. И мнение настолько веское, что Тео воспринял его как закон. Мне следовало бы счесть это нелепостью. Я и считаю это нелепостью. Но под этим чувством, к моему раздражению, кроется нечто такое, от чего гораздо труднее отмахнуться.

Потому что каждый раз, когда я пытаюсь удержать Холдена в тех рамках, которые сама же ему и определила — холодный, заносчивый, состоящий из одних острых углов и унаследованной власти, — какая-нибудь мелкая, неудобная деталь обязательно проскальзывает наружу и рушит всю эту конструкцию.