Логически рассуждая, это делает его самым безопасным вариантом.

Я не успеваю толком все обдумать, как гид расплывается в улыбке и выжидающе смотрит на меня. Я киваю, один раз, и мы вдвоем идем к первому домику.

Внутри комната размером примерно с нашу общую с Майей общаговскую конуру. В одном углу узкая двухъярусная кровать, в другом — маленький деревянный столик и общий комод, который, судя по виду, повидал и соль, и солнце, и не одно поколение студентов-полевиков. Единственное окно с решетчатыми ставнями выходит прямо на берег. Даже здесь воздух пахнет водорослями, дикой природой и вулканическим камнем.

Я тихонько усмехаюсь про себя. Был бы у меня вай-фай или хоть какая-то связь, я бы написала Каю, что, вопреки всему, в этой глуши кровать оказалась не одна, и будь это любовный роман, читатели бы сейчас рвали и метали.

Но я не злюсь. Все нормально. Я даже благодарна за то, что нам не пришлось разыгрывать лишнюю драму.

К тому же Холден не из тех, кто станет предлагать подобное, если бы ситуация не была кристально чистой и однозначной. Он какой угодно — гениальный, нечитаемый, невыносимый, но только не безрассудный. Никогда.

Женщина напоминает, что ужин будет в общей палатке через полчаса, и закрывает за собой дверь.

Холден вздыхает, садится на нижнюю полку, зарывается пятерней в волосы и только потом поднимает на меня глаза.

— Подойди-ка, — говорит он, маня меня двумя пальцами.

Я моргаю.

— Зачем?

Он слегка приподнимает бровь.

— Затем, что я хочу поговорить с тобой серьезно. А ты сейчас пытаешься слиться со стеной.

Я медленно делаю шаг вперед и останавливаюсь прямо перед ним. Меня до сих пор немного выбивает из колеи то, что, когда он сидит, наши глаза оказываются почти на одном уровне. И то, насколько это кажется близко, пусть даже между нами добрых тридцать сантиметров.

— Тебя устраивает этот расклад? — спрашивает он.

— А тебя? — бросаю я в ответ, потому что так безопаснее, чем отвечать первой.

Он внимательно изучает меня, лицо ничего не выражает, но глаза сканируют каждый сантиметр моего лица. Будто пытается нащупать то, о чем я молчу. Он не отвечает напрямую. Вместо этого коротко кивает в сторону двери.

— Я вмешался, потому что знаю себя. Себе рядом с тобой я доверяю. Чего я не знаю, так это как относиться к тому, что ты будешь жить с кем-то из других парней. Я слишком плохо их знаю, чтобы судить об их порядочности.

Слова простые. Сказаны почти вскользь. Но в его голосе, в том, как натянулись желваки на челюсти, проскальзывает что-то такое, от чего у меня по коже разливается тепло.

— Если тебе некомфортно, — добавляет он, — я что-нибудь придумаю. Уйду в тот полуразрушенный домик. Сделаю как скажешь.

— Она же сказала, что это небезопасно.

— Я рискну.

Он встает, и мне приходится закинуть голову, чтобы продолжать смотреть на него. Он близко, высокий, широкоплечий, и от этого крошечная комната кажется еще меньше. Но повисшее в воздухе напряжение — это не страх. И не неловкость. Это тяжелое осознание того, насколько сильно я ему доверяю.

— Корали, — тихо говорит он, — просто скажи, ты согласна или нет. Мне не нужны догадки. Только правда. Воспользуйся всем своим богатым словарным запасом, который, я знаю, у тебя есть.

Я сглатываю. Не потому, что сомневаюсь, а потому, что его голос звучит так мягко. Потому что он так бережно ко мне относится.

— Я согласна, Холден.

Он коротко кивает. Его правая рука дергается, словно он хочет сделать какое-то движение, может, потянуться ко мне, но сдерживается.

— Верхняя или нижняя полка? — спрашивает он.

Я перевожу взгляд на хлипкий деревянный каркас.

— У меня такое ощущение, что если ты ляжешь наверх, то ночью вся эта конструкция рухнет прямо на меня. А это… не самый лучший финал.

Это вызывает у него короткий, тихий, но совершенно искренний смешок.

— Справедливо.

Он бросает свой рюкзак на нижнюю полку, а затем легко закидывает мой наверх. В том, как он это делает, есть что-то почти домашнее — буднично, плавно, будто для него это самое естественное дело.

Следующие двадцать минут проходят в тишине: мы разбираем вещи. Я то и дело ловлю себя на том, что кошусь в его сторону, подсознательно ожидая, что это странное затишье между нами вот-завтра прервется.

Но этого не происходит. Пока не происходит.

Ужин проходит как в тумане.

Когда мы с Холденом присоединились к остальным в палатке, солнце как раз садилось за горизонт. Оно заливало воду расплавленным оранжевым и нежно-розовым светом, который тут же поглощали черные зазубренные лавовые скалы у берега. Даже обидно, до чего это было красиво. Будто обман зрения, слишком идеальный, чтобы оказаться правдой. Кажется, я всерьез рискую остаться здесь навсегда.

Еда была просто невероятной. Наваристое рагу из морепродуктов с кокосовым молоком — местное традиционное блюдо из свежего улова, — которое подали с жареными платанами и настолько спелыми фруктами, словно их вырастили специально для нас. Просто и свежо. Из тех блюд, которые сытно наполняют желудок, а потом еще долго оставляют приятное послевкусие. Понятно, что я приехала сюда не ради еды, но буду последней сукой, если скажу, что не испытала чистого кайфа, пробуя что-то совершенно новое.

Нас здесь немного: всего семь студентов, Холден, два местных гида и пара ассистентов, которые всю неделю будут отвечать за кухню и снаряжение. А это значит, что сейчас, когда с ужином покончено и все либо тихо болтают, либо, как в случае с Эммой, ведут ожесточенную партию в «Уно», появилось время просто… побыть наедине с собой.

Холден стоит на другом конце палатки и разговаривает с одним из гидов — скорее всего, обсуждает расписание на завтра. Он слегка сдвинул брови, сосредоточен, но в его плечах чувствуется расслабленность, которую мне нечасто удается заметить. Я разглядываю его на секунду дольше, чем следовало бы, а затем молча выскальзываю из палатки.

Я знаю, что завтра мы проведем кучу времени у океана — или в самом океане. Знаю, что надо подождать. Потерпеть. Сберечь силы, которые понадобятся для долгих погружений, разметки участков и сбора данных. Но вода ведь буквально в двух шагах, и, если честно, ждать до завтра просто невыносимо.

Еще днем с катера я заметила темные силуэты, скользившие прямо под поверхностью — какие-то мелкие, какие-то длинные, а некоторые вообще казались слишком огромными, чтобы быть настоящими. Готова поклясться, что один или два раза из воды выпрыгивал пятнистый орляк, хотя из-за брызг от носа лодки трудно было разглядеть наверняка. А сейчас? Сейчас отлив, воздух теплый, и все побережье словно гудит обещанием чего-то живого и древнего, скрытого в глубине.

Я не могу сидеть под лампами шатра и притворяться, будто не слышу зов океана. Только не сегодня.

Я иду к лавовым скалам по неровной, явно не человеком протоптанной тропинке, пока не натыкаюсь на настоящий клад — идеальный природный рельеф, высеченный в береговой линии, весь в мелких заводях и мерцающих лужицах. Приливные островки.

От домиков сюда идти всего пару минут, но этого расстояния достаточно, чтобы почувствовать себя хозяйкой этого уединенного клочка суши. Свет от фонаря в лагере едва добивает до этого места, но мне хватает. К тому же луна сегодня почти полная, она заливает воду серебром, будто всю эту сцену нарисовали специально для этого момента.

Боже, я когда-нибудь говорила, как обожаю приливные лужи?

Они как природные барокамеры — крошечные экстремальные экосистемы, где выживают только самые хитрые, сильные и бесконечно адаптивные. Штормовые волны, палящее солнце, холодные ночи, хищники, а они все равно держатся. Они не просто выживают на грани, они там процветают.

Если честно, именно это меня и утешает. Даже когда океан отступает, эти лужицы цепляются за то, что осталось. Даже когда они беззащитны, выжжены солнцем или иссушены соленым ветром, они подстраиваются. Справляются. Мне кажется, в этом есть свой тихий урок.