Урок, который я сама еще не вполне усвоила. Но, может, получится. Может, это место — как раз то, с чего стоит начать.

Я сажусь на корточки у одной из самых больших луж, всматриваясь в застывшую воду и ожидая, пока она оживет. Ждать приходится недолго. Глаз цепляет едва заметные движения: брюхоногие моллюски медленно и упорно ползут по дуге, соскабливая водоросли, их тела скользят по камню, словно мягкие знаки препинания. В расщелинах затаились колючие морские ежи — неподвижные, но бдительные, а хитоны облепили базальтовые края, как древняя броня.

У самого мелкого края лужи что-то мелькает, и я наклоняюсь ближе, уперевшись руками в колени. Маленькие юркие рыбешки шныряют из тени в тень — четырехглазые собачки. У меня перехватывает дыхание.

Они редкие даже среди редкостей — рыбы, которые дышат воздухом и «ходят» по суше с помощью видоизмененных грудных плавников. Настоящие существа пограничья, приспособившиеся жить между двумя мирами. Кажется странной поэзией встретить их именно здесь, в месте, которое вдохновило Дарвина на теорию естественного отбора.

Я с тихим восторгом перехожу от одной лужи к другой, пока меня не останавливает яркая вспышка цвета: целая заводь кишит крабами Салли Лайтфут. Их панцири светятся в лунном свете ярко-алым, словно расплавленное стекло на обсидиане. Они перебирают лапками, будто танцуют — быстро, четко, неуловимо. Пальцы так и чешутся потрогать одного, ощутить под рукой сегментированный панцирь.

Но я, конечно, сдерживаюсь.

Когда один из них подбирается слишком близко к моему кроссовку, я отстраняюсь на камнях в сторону.

— Ну уж нет. Раз мне нельзя тебя трогать, то и ты меня не трогай.

— И с кем это ты разговариваешь?

Я вздрагиваю так сильно, что едва не теряю равновесие. Качаюсь вперед, потом назад и с глухим «ой» приземляюсь прямо на задницу. Первым делом я проверяю, не раздавила ли кого-нибудь, испуганно оглядываясь по сторонам, точь-в-точь как паникующий краб.

В нескольких шагах стоит Холден, засунув руки в карманы, половина его лица скрыта в тени.

— С крабами, — выпаливаю я, будто это хоть что-то объясняет.

Он тихонько усмехается.

— Значит, твои таланты заклинательницы животных не ограничиваются лабораторией.

Я прищуриваюсь, не понимая, чего в его тоне больше — веселья или осуждения. Лицо его, как обычно, ничего не выражает.

Но тут он едва заметно хмурится — движение настолько мимолетное, что я почти его упускаю.

— Ты далековато ушла от лагеря.

Я оглядываюсь. Он прав. Я и не заметила, как забрела в такую глушь.

— Извини. Тебе не обязательно было идти за мной, я и сама собиралась скоро возвращаться.

— Я не могу просто так позволить студентам бродить тут в одиночестве по ночам, — его голос звучит тише. — Да и днем, вообще-то, тоже.

— Ну да, — бормочу я и снова опускаю взгляд на приливную лужу.

Я собираюсь подняться, чтобы пойти за ним. Но вместо этого он садится на корточки рядом, легко удерживая равновесие. Он опускает кончик пальца в воду у самого края заводи, пуская круги по ее зеркальной поверхности.

— Мы можем еще немного побыть здесь.

Холден встречается со мной взглядом — темным и нечитаемым в слабом полумраке. Я удивленно моргаю, а затем искренне, едва заметно улыбаюсь. Он садится рядом со мной, вытянув длинные ноги над краем каменного выступа. Прилив еще не начался, и волны тихо шепчутся где-то далеко внизу.

Какое-то время мы оба молчим. Мир вокруг нас затих, растворившись в запахе соли, дикого камня и безмолвии. А в мелкой воде крабы продолжают свой танец.

Впрочем, тишина длится недолго: в расщелине у самого края что-то шевелится. Я инстинктивно подаюсь вперед, и слышу, как за моей спиной Холден тихо ругается сквозь зубы.

— Корали, ради всего святого… Ты можешь быть хоть немного аккуратнее?

Его ладонь мягко, но крепко ложится на мой локоть. Но это не мешает мне наклониться еще ниже.

— О господи, — шепчу я.

Убедившись, что я не собираюсь лететь кубарем в Тихий океан, он отпускает мою руку и присаживается рядом, чтобы посмотреть, что именно привлекло мое внимание.

— Ого, — произносит он. — Что это за вид?

Я во все глаза смотрю на осьминога, едва заметного в тени. Его тело переливается буровато-пурпурным оттенком. Сразу за мантией — вот они, отчетливые ложные глазчатые пятна.

— Это галапагосский рифовый осьминог, — выдыхаю я. — Они эндемики. Водятся только здесь.

Он меньше Деймона, но от него просто дух захватывает. Тонкие щупальца плотно прижаты к телу, и он разглядывает нас так же внимательно, как и мы его. На меня внезапно накатывает мощная волна эмоций — острая, щемящая тоска по моему собственному маленькому моллюску. Господи, хоть бы с ним все было в порядке.

Холден переводит взгляд на меня — как он всегда делает, стоит ему уловить то, о чем я умалчиваю. И, верный своей привычке, он не спрашивает напрямую. Просто начинает осторожно прощупывать почву, словно так безопаснее.

— И что в нем особенного?

Я отвечаю, хотя подозреваю, что он и сам все знает.

— Он использует оцелли — ложные глаза, чтобы путать хищников. Чтобы те думали, будто имеют дело с кем-то покрупнее.

«Прямо как ты», — думаю я. Большой, внушительный, нечитаемый. Сила, с которой никто не рискнет спорить. Но тут он снова открывает рот, и моя теория начинает трещать по швам.

— Про Деймона были новости?

— Нет. С тех пор как его забрали — ничего.

Он понимающе кивает, не сводя с меня глаз. Я упорно смотрю на приливную лужу, потому что боюсь разреветься из-за головоногого моллюска прямо у него на глазах.

— Это тяжело, — признаюсь я. — Не иметь возможности узнать, как он там.

Я вожу пальцем по воде у самого края, стараясь не тревожить осьминога.

— Я поняла, что мне важно все знать. Точнее… мне это просто необходимо. Я только-только учусь мириться с неизвестностью. Наверное, это касается и Деймона. И того, чем все закончится. И… много чего еще.

«Например, того, что ты ко мне чувствуешь». Но эта мысль так и остается невысказанной.

Холден молчит, и на секунду мне кажется, что он снова ушел в себя — спрятался за своим вечным безмолвием, предоставив мне в одиночку нарезать круги. И я продолжаю говорить, потому что рядом с ним тишина почему-то делает меня еще более безрассудной.

— Ты, наверное, сейчас скажешь мне заткнуться, — начинаю я, и он удивленно приподнимает брови. — Но… ты классный куратор. Ты всегда горой за студентов, даже когда… — я колеблюсь. — Даже когда у тебя самого в жизни дерьмо происходит.

Он слегка выпрямляется, хмурясь.

— Во-первых, — медленно произносит он, — никто и никогда не должен говорить тебе заткнуться. Даже я. И мне жаль, если я хоть раз дал тебе повод подумать, будто хочу этого.

Я моргаю, пораженная его памятью — и еще больше тем, как искренне звучит его голос.

— Во-вторых… что ты имеешь в виду под тем, что происходит у меня в жизни?

К горлу подступает жар. Ну вот и все. Ловушка захлопнулась, я заговорилась.

— Э-э. Ну, я тут как-то раз… случайно увидела сообщение на телефоне Тео. Всего один раз. Там было написано, что ты не можешь перестать думать о ком-то.

Он замирает. Лицо по-прежнему ничего не выражает, но я все равно спешу все исправить:

— Я не хотела подглядывать! Честное слово. Я сразу же отвернулась, и вообще это не мое дело. Просто… когда Саммер вот так заявилась к тебе в кабинет, у меня в голове все… пазл сложился, в общем. И я просто хотела сказать, что даже когда у тебя свои проблемы, ты все равно остаешься надежным. Для всех нас.

Слова вылетают быстро, путано, на одном дыхании — словно я споткнулась и вывалила все разом. Я сверлю взглядом воду, мысленно умоляя какого-нибудь краба Салли Лайтфут прыгнуть мне прямо в лицо и спасти меня от этого позора.

Холден снова затихает. На этот раз слишком надолго.

Но мне кажется, это не та тишина, которой отгораживаются. Скорее та, в которую он погружается, когда слишком напряженно думает. Та самая, которая обычно предшествует словам, к которым я совершенно не готова.