— На ошибках учатся гораздо лучше, чем на успехах. И история с Саммер, судя по всему, не исключение.

Слова звучат тихо, но ложатся тяжелым грузом — чувствуется, что он носит это в себе уже давно. Я инстинктивно поворачиваюсь к нему, разглядывая в слабом лунном свете профиль его лица и напряженную линию челюсти, будто он сдерживает что-то еще.

— Я не особо умею ладить с людьми, — добавляет он еще тише. — Мне кажется… когда-то умел. Но я встретил Саммер уже после того, как эта часть меня затихла. И с тех пор я пытаюсь найти дорогу обратно к самому себе.

Он говорит это, не глядя на меня, будто изливать душу океану проще, чем живому человеку. Я сижу не шевелясь, переваривая услышанное. И дело даже не в самих словах, о подобном я и сама догадывалась, а в его честности и в том, каких усилий ему стоило открыться мне.

— Мне не кажется, что у тебя все так уж плохо, — шепчу я. Но на самом деле я хотела сказать: «Ты уже справился, ты гораздо ближе к себе, чем думаешь».

Он издает сухой смешок.

— Спасибо.

Он на мгновение косится в мою сторону, словно собирается добавить что-то еще, но передумывает и снова переводит взгляд на приливную лужу. Вода между нами слабо мерцает. Я вожу по ней пальцами, наблюдая, как крошечные собачки бросаются в рассыпную, совершенно не боясь меня на своей территории. Он следит за моими движениями.

— Это, конечно, не Макапуу, — произносит он наконец, — но здесь тоже чертовски круто.

В груди сладко щемит.

— Это уж точно.

Приливные лужи Макапуу. Те самые, куда он обещал меня отвезти. И о которых позже говорил, что зря вообще их упомянул. Я смотрю на воду, а не на него, пытаясь заглушить эту ноющую память.

— Тебе удалось рассмотреть их, когда ты был здесь в прошлый раз? — спрашиваю я, просто чтобы разрядить обстановку.

Он качает головой.

— Нет. Как-то не до того было.

Он оставляет фразу незавершенной.

— Тогда я еще занимался морской биологией. В основном специализировался на стрекающих.

Это застает меня врасплох. Я знала, что он перешел из морской биологии в океанографию, но стрекающие? Медузы и кораллы? Я удивленно хлопаю глазами, словно внезапно увидела его в совершенно новом свете.

— А почему ты сменил направление?

— Ты уже спрашивала.

— Но ты так и не ответил.

Он выдыхает. Его пальцы лениво перебирают обломок базальта, шершавый и крошащийся под большим пальцем. Он поднимает глаза, но смотрит не на меня, а снова куда-то в открытое море.

— В самом начале магистратуры я потерял брата.

Воздух резко выходит из моих легких. Я часто-часто моргаю. Из груди едва не вырывается судорожный вздох, но я плотно сжимаю губы, боясь, что если прерву этот момент, он просто исчезнет.

— Он был на пять лет старше меня. Ходил под парусом по всему миру. В свои двадцать с небольшим практически жил на лодке. — Его голос звучит ровно, но эта устойчивость дается ему с трудом. — Та маленькая девочка, Пенни, которую ты видела на дне открытых дверей? Это его дочка.

В груди медленно разливается горячая, тягучая боль. Я вспоминаю, как ее крошечные пальчики сжимали мою ладонь у открытых аквариумов, вспоминаю ее милую улыбку, когда Холден подхватил ее и посадил к себе на плечи посреди толпы.

— Он стал отцом рано. И когда она родилась, перестал ходить в море. Но… несколько лет назад ему снова приспичило выйти в открытую воду. Говорил, что это ненадолго, легкий маршрут. Я сказал ему, что прогноз погоды так себе.

Холден умолкает, его челюсть заметно сжимается.

— Он ответил, что бывал и в худших переделках. А я не стал настаивать. Это была не моя специальность. Я и подумать не мог… — Он обрывает фразу и издает короткий безрадостный смешок. — Шторм налетел быстрее, чем все ожидали. На Мауи и Оаху тогда дома сносило. Он так и не вернулся.

Холден замирает. В наступившей тишине слышно только, как вода бьется о скалы, и как внутри меня вдребезги раскалывается сердце.

— Обломки его лодки нашли только через несколько недель, — произносит он наконец. — Их выбросило на берег, как обычные коряги.

Камешек, который он крутил в руках, с треском ломается, и Холден швыряет один из осколков в темноту.

— Головой-то я понимаю, что ничего не мог сделать. Он бы все равно меня не послушал. Был еще упрямее, чем я, — добавляет он, и на его губах на мгновение появляется намек на слабую улыбку. — Но после этого… как бы сильно я ни любил биологию, мне нужно было уйти во что-то другое. Туда, где я мог бы приносить реальную пользу. Просчитывать системы. Предотвращать катастрофы. Может, помочь кому-то еще сохранить брата.

Наконец он поворачивается ко мне, словно оценивая, насколько сильно он сейчас открылся предо мной.

А я… господи, у меня в голове ни одной красивой фразы. Только это горячее, щемящее чувство в груди, которое отчаянно рвется наружу, крича: «Ты уже приносишь пользу. Ты уже помогаешь».

Он поворачивается ко мне уже полностью. На его лбу залегла складка, а взгляд мечется по моему лицу, словно он проверяет, цела ли я. И тут — мягко, без предупреждения — он поднимает руку и проводит большим пальцем по моей скуле.

Я замираю.

Его палец шершавый, покрытый мозолями от долгих часов полевой работы, и это тепло никак не вяжется с тем, как бережно он меня касается. Он стирает слезу, о которой я даже не подозревала, и от этого другие катятся еще быстрее. Терпеть это не могу. Бесит, что плачу именно я, хотя это он потерял близкого человека. Мне бы самой его утешать, а я вместо этого расклеиваюсь рядом с ним, как источенная приливом ракушка.

У меня нет нужных инструментов, чтобы починить то, чем он сейчас со мной поделился, и не хватит знаний, чтобы препарировать психологию такого мужчины, как Холден Уилкс, чьи мозги вообще-то когда-нибудь стоит сдать в музей. Но это… это объясняет так много. Почему он говорит так, будто каждое его утверждение — это гипотеза, которую нужно проверить дважды. Почему он не сделает и шага, пока все переменные не будут под контролем. Почему он, в конце концов, куратор именно на «Полевых задачах».

Он носит в своем прошлом шторма, словно сухие данные — незаметные и разрушительные. И внезапно я понимаю, почему определенность для него так важна. Почему он не подпускает к себе людей, пока не убедится в их надежности.

— Холден… — шепчу я, но продолжения не следует.

Горло перехватывает от слов, которые хочется сказать: «Мне так жаль», «Ты этого не заслужил», «Ты не один», — но все они кажутся какими-то блеклыми и ничтожными.

Он переводит взгляд на горизонт и шумно выдыхает.

— Уже поздно, — говорит он, поднимаясь. А затем без колебаний протягивает мне руку.

Я принимаю ее.

Его пальцы смыкаются вокруг моих, сильные и теплые, и он рывком ставит меня на ноги, будто я ничего не вешу. Я уже собираюсь разжать ладонь, но он слегка тянет меня на себя — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы я оказалась ближе.

— Ты никогда не искала обо мне информацию в сети, — произносит он.

Я удивленно моргаю, глядя на него снизу вверх.

— Что?

Он внимательно наблюдает за мной.

— Несчастный случай с Джейкобом есть в интернете. Новости. Темы на Реддите. Все это в открытом доступе.

У меня перехватывает дыхание.

Он не злится, нет. Скорее… ему любопытно. Словно он пытается разгадать головоломку, детали которой не сходятся.

— Ну, то есть я искала, — признаюсь я, смутившись. — Совсем немного. Когда мы только познакомились. Но я смотрела только твои совместные публикации с доктором Кимберт, пару списков грантов, какие-то записи с конференций… Этим все и ограничилось.

Он долго и изучающе смотрит на меня, и я чувствую, как под этим взглядом к щекам приливает кровь.

— Наверное, мне просто не хотелось копать глубже, — добавляю я тише. — Я решила, что ты сам покажешь мне то, что посчитаешь нужным.

В его глазах что-то меняется — не то чтобы удивление, не то чтобы веселье. Что-то более теплое. Мягкое.