Я сглатываю подступивший к горлу комок — тот самый, что появляется каждый раз, когда я слишком много думаю о том, насколько временным все это может оказаться.

— Все будет хорошо, — вру я с улыбкой. — Зайду к тебе в кабинет через день после прилета?

Он кивает. Прижимает большой палец к моей шее сбоку, словно помечает это место на будущее. А затем уходит.

Остаток утра мы проводим на туристических тропах, которые вьются среди лавовых полей и зарослей местных эндемиков. Мы во все глаза высматриваем гигантских черепах, вьюрков и морских игуан, которые изредка забредают в глубь острова и греются на солнце, словно маленькие доисторические короли.

Каждое встреченное существо кажется мифическим — будто оно сошло со страниц сказки, а не вышло из научных трудов. Я дважды перечитывала «Путешествие на корабле „Бигль“» Дарвина и так густо исчеркала маркером «Происхождение видов», что страницы так и светятся неоном, но когда Холден и доктор Кимберт делятся своими наблюдениями, все это обретает новую жизнь.

— Вот та, — доктор Кимберт указывает на куполообразную черепаху, которая неспешно жует нижний побег кактуса, — скорее всего, из популяции Санта-Круза. Короткая шея, округлый панцирь. Они эволюционировали так, чтобы кормиться растительностью ближе к земле.

— В отличие от тех, что живут на Эспаньоле, — добавляет Холден, шагая рядом с Тристаном. — У них развились седловидные панцири и более длинные шеи, чтобы дотягиваться до высоких кустарников. Предки одни и те же, а формы кардинально разные — все зависит от среды обитания.

Я приподнимаю бровь.

— Дифференциация ниш. Главные хиты естественного отбора, том первый.

Холден мимолетно мне улыбается.

— На самом деле, когда Дарвин только прибыл сюда, он понятия не имел, к какому виду относятся черепахи. Он больше сосредоточился на вьюрках, но именно пересмешники натолкнули его на верную мысль.

— О чем говорят незаслуженно редко, — подхватываю я. — Вся слава вечно достается вьюркам.

— У них пиар лучше, — ухмыляется он и указывает на птицу, сидящую на искривленной ветке неподалеку. — А эта, вероятно, кактусовый земляной вьюрок. Видишь, какой длинный клюв?

— Поразительно, как сильно они отличаются от острова к острову, — удивляется Эмма. — Будто природа играла в замедленную игру «что, если».

Доктор Кимберт отрывается от блокнота, где зарисовывала черепаший панцирь.

— И до сих пор играет. Эволюция не останавливается — она просто затихает, когда мы перестаем обращать на нее внимание.

В конце концов мы прощаемся с Флореаной, садимся на скоростной катер до Сан-Кристобаля, неоспоримого королевства морских львов, и заваливаемся в крошечный аэропорт острова. Это то самое место, где одна-единственная взлетно-посадочная полоса решает все, и ее видно целиком прямо от входа. Несколько шагов и ты уже прошел таможню.

Наши вещи отправляются в сканер для проверки на органику — точно так же, как и по прибытии. С островов нельзя увозить ничего — ни кораллы, ни вулканическую породу, ни даже песчинку. Только представьте: экосистема выверена настолько тонко, что одно инвазивное семечко, один случайно занесенный микроб могут разрушить вековое равновесие. Да уж, доктор Кимберт прекрасно знала, что делает, когда везла нас сюда.

В ожидании рейса я сижу по-турецки у выхода на посадку вместе с Эммой и Хлоей, бурно обсуждая в последний раз знаменитых гавайских кур. Девчонки подтверждают: да, они настоящие, и да, они там повсюду. На тротуарах, на пляжах, посреди дороги — ходят так, будто это их личная собственность. Значит, те несколько раз, что я их видела, мне все-таки не привиделись.

— Это потомки диких банкивских кур, которых завезли еще древние полинезийцы, — рассказывает Эмма.

— А позже они скрестились с домашними курами колонистов, — добавляет Хлоя.

Словно призванная академическими богами, в этот момент к нам подходит доктор Кимберт, слегка расплескивая кофе из многоразового стакана:

— А еще в восьмидесятых и девяностых годах по птичникам знатно прошлись ураганы. Они разрушили курятники и выпустили на волю тысячи домашних птиц, вот почему теперь они на каждом шагу.

Она замирает над нами, приподняв бровь и выдерживая паузу, чтобы факты уложились у нас в головах.

Мы все дружно хлопаем ресницами, глядя на нее снизу вверх.

— Это… многое объясняет, — выдавливаю я.

Эмма прищуривается.

— То есть эти куры — вроде как пернатый памятник колонизации и климатической катастрофе в одном флаконе?

— В общем-то, да, — улыбается доктор Кимберт. — А еще отличный пример эволюционного хаоса. Галапагосы такие хрупкие, потому что их оберегали. А вот на Гавайях экосистему нарушали раз за разом. Это заметно по растениям, птицам и даже насекомым.

Она присаживается на скамейку рядом с нами.

— Вы знали, — добавляет она, — что Гавайи потеряли больше видов коренных птиц, чем любое другое место на планете?

Мы все замолкаем.

— Вот именно поэтому, — роняет она, — мы и занимаемся такой работой.

Я перевожу взгляд на взлетную полосу, за которой виднеются вулканические хребты острова. Это место меняет тебя — незаметно, медленно, а потом в один миг. Да и гавайские куры теперь обрели гораздо больше смысла.

Профессор поворачивается ко мне.

— Корали, можно тебя на пару слов?

Я киваю и иду за ней сквозь негромкий гул аэропорта, поглядывая на маленькие окна терминала, чтобы убедиться, что посадка на наш рейс еще не началась. Она останавливается на улице возле мозаичной скульптуры косатки, ее керамическая плитка тускло поблескивает под пасмурным небом, и поворачивается ко мне лицом.

— Как тебе поездка? — спрашивает она. Голос у нее спокойный, но я чувствую, что это лишь разминка перед главным разговором.

— Это было невероятно, — отвечаю я совершенно искренне. — Спасибо еще раз, что позволили мне поехать.

Она медленно кивает, а затем складывает руки на груди с тем изяществом, которое присуще только ей, — мягкая, элегантная, но источающая ту силу власти, с которой никто не посмеет спорить.

— Рада это слышать, — пауза. И следом: — Как ты отнесешься к еще одной возможности?

Уголки ее губ едва заметно приподнимаются, и мое сердце пропускает удар. Она продолжает прежде, чем я успеваю вымолвить хоть слово.

— На Оаху намечается один проект — слава богу, совсем рядом с кампусом, — посвященный экологическим последствиям исчезновения кораллов в зонах с высокой плотностью бентосных организмов. Я как раз собиралась привлечь к работе кого-то из студентов, и твое имя всплывало не раз. И по моим собственным наблюдениям, разумеется, и благодаря чужим восторженным отзывам.

У меня перехватывает дыхание.

— Я… да. Для меня это огромная честь. Просто огромная.

Голос звучит немного прерывисто, даже ошеломленно, но мою увлеченность она встречает лишь с легкой доброй усмешкой. Профессор понимающе кивает:

— Я так и думала, что ты обрадуешься. Как только вернемся в университет, я пришлю тебе подробное описание: задачи, результаты, сроки. Не торопись, обдумай все, прежде чем дать официальный ответ.

Она протягивает руку, и я отвечаю на рукопожатие. Его весомость одновременно заземляет и кружит голову. Мне хочется прямо здесь и сейчас пообещать ей, что я в деле, но не успеваю я открыть рот, как выражение ее лица меняется — становится более задумчивым, собранным, — и она задерживает мою ладонь в своей на долю секунды дольше, чем нужно.

А затем произносит:

— И еще кое-что…

Она сжимает мою руку чуть крепче — ровно настолько, чтобы я насторожилась, — и ее взгляд обостряется. Так всегда бывает перед тем, как она озвучивает горькую правду мягким тоном.

— Я хочу сказать это сейчас, пока мы не вернулись в кампус, где все имеет свойство… размываться, — говорит она. — Ты невероятно способная, Корали. Любознательная, методичная, с нестандартным мышлением. Твоя работа здесь — чутье в полевых условиях, умение адаптироваться — все это заслуживает похвалы.