— Что ты делаешь? — спросил он.

Он не убрал голову, но и не смягчился. И этого оказалось достаточно.

Я замерла, а затем отдернула пальцы, словно обжегшись. Пробормотала «извини», вложив в это слово всю вину, какую только могла. Мне не следовало трогать его без разрешения, каким бы тихим и безобидным ни казался этот жест. Вина отозвалась острой болью.

После этого он честно пытался. Спросил, как я себя чувствую, не болит ли еще голова, нет ли слабости. Но я уже вовсю готовила пути к отступлению. Схватила гидрокостюм, скользнула в шестую палатку, чтобы переодеться, и пошла прямиком на завтрак, с комком в горле и с сердцем, ушедшим куда-то под подошвы дайверских ботинок.

Дело вот в чем: у меня появились чувства к Холдену.

Что это такое, я не могу объяснить. Не до конца. Не знаю, мимолетная ли это влюбленность или глубокий тектонический разлом. Знаю лишь, что с той самой секунды, как я это осознала, и до момента, когда опозорилась, пытаясь сказать об этом вслух, и во всех тех неуклюжих попытках, которыми я пыталась эти чувства изгнать, — они наотрез отказались умирать.

Они просто... никуда не деваются.

Холден может сколько угодно бросаться из крайности в крайность. Может отталкивать меня, игнорировать, намекать на дистанцию, а потом возвращать обратно одним лишь взглядом или словом. Может говорить мне, чтобы я отступила. Но пока он не скажет этого сам — пока не посмотрит мне в глаза и не заявит, что не желает иметь со мной ничего общего, — какая-то часть меня будет держаться за него. Хочу я того или нет.

И возможно, это жалко. Возможно, это прямое нарушение «правила Балянуса» или какого там еще инстинкта выживания, который должен оберегать мое сердце. Но я привыкла к безответным привязанностям. Головоногие редко привязываются в ответ. Они блестящие, странные и эмоционально непроницаемые. И я могу уважать это в человекоподобном существе точно так же, как уважаю в гениальном животном.

И все же — мне нужно защитить себя.

Что бы это ни было, чем бы оно едва не стало, оно медленно, но верно затягивает меня на глубину. Дюйм за дюймом. И чем больше времени я провожу рядом с ним, тем труднее удерживать почву под ногами.

С тех пор я делаю все возможное, чтобы занять дистанцию. Наверное, это ненадолго. И уж точно это мало поможет успокоить те струны во мне, которые все еще ноют, когда я слышу его голос или ловлю на себе его взгляд, когда он думает, что я не замечу.

Но это хоть что-то. Проведенная на песке черта, пусть и едва видимая. Напоминание о том, что я смогу, если придется, прожить жизнь, где Холден Уилкс останется лишь на полях — сноской на полях моей истории, и не более того.

Мы возвращаемся в лагерь с тяжелым снаряжением в руках и сбрасываем его возле палаток. К счастью, удушливая послеполуденная жара уступила место густым темным тучам, принеся с собой ту долгожданную прохладу, которую может обещать только надвигающийся ливень.

— Я сегодня просто труп, — говорит Тристан, отстегивая снаряжение и потягиваясь. — Буду безбожно храпеть весь оставшийся день, и ни на что другое меня не хватит.

— Брат, жиза, — подхватывает Матео, уже стягивая неопрен с шеи. — Корали, поможешь расстегнуть молнию?

Я захожу ему за спину и тяну замок вниз, освобождая его из плотного плена гидрокостюма. В знак благодарности он подмигивает мне и скрывается в своей палатке.

Краем глаза я замечаю Холдена: он возвращается в лагерь, увлеченно разговаривая с доктор Кимберт. Приняв это за сигнал к действию, я ускользаю к себе, чтобы переодеться.

Я натягиваю мягкие черные шорты-велосипедки, свою заношенную зеленую футболку с логотипом Гавайского университета в Маноа и кроссовки. Небо вот-вот расколется надвое, но мне плевать — это наша последняя ночь здесь, и я хочу напоследок пройтись по берегу.

Доктор Кимберт упоминала пляж с черным песком на Флореане, где песчинки состоят из той же базальтовой лавы, что обрамляет приливные бассейны. Лучшего времени для прогулки не найти.

И если Холден все-таки заметит мое отсутствие в лагере — если заметит, — он, скорее всего, первым делом проверит приливные озера. Конечно, при условии, что он вообще еще хочет меня видеть после того утреннего досадного... помутнения с моей стороны.

Минут через пятнадцать я выхожу к пляжу, следуя за указателем с нарисованной от руки стрелкой. От этого вида захватывает дух.

Песок почти угольный — мелкий, мягкий и отливающий серебром там, где на него правильно падает свет. Несмотря на хмурое небо, вода остается потрясающе бирюзовой — эта яркость кажется нереальной под такими густыми тучами. Несколько морских львов лениво развалились у кромки воды, никак не отреагировав на мое появление, а гладь песка разбивают огромные вулканические валуны, каждый высотой минимум в половину моего роста.

Я снимаю носки и кроссовки, оставив их в кустах у тропинки, и подхожу к воде, позволяя ей омыть пальцы ног. Мне будет не хватать этого места. Уже не хватает.

Технически это тот же океан — тот же Тихий, в котором я плавала на Гавайях. Но ощущается он совсем по-другому.

Разница неоспорима. И дело не только в температуре, но и в самой энергетике. Воды у Гавайев — особенно возле кампуса на южном побережье — более спокойные, защищенные коралловыми рифами и сформированные долгими пологими волнами. Здесь же течения меняются стремительно. Галапагосы находятся на перекрестке апвеллингов и сходящихся экваториальных потоков. Холодная вода поднимается с глубин, насыщенная планктоном и бьющая ключом жизни, и все вокруг кажется диким. Более древним. Первозданным.

Это не лучше и не хуже. Просто по-другому. Гавайи — это место, где я учусь. Но это... это была моя самая первая настоящая экспедиция. Никаких страховочных сеток вроде привычного лабораторного стола. Только ты, данные и напоминание о том, что природа существует не для твоего удобства.

Я медленно бреду вдоль берега, и этот контраст все так же поражает меня, даже после стольких дней — черный песок, зеленая листва, невозможная синева моря. Визуальный диссонанс, который в первый день заставил меня онеметь от восторга, никуда не делся, он до сих пор чувствуется кожей. И, возможно, именно это раз за разом тянет меня к Холдену.

Мы с ним такой же контраст — мягкое и острое, привычное и взрывоопасное. Мы не должны подходить друг другу, но иногда, вопреки всему, именно контраст делает что-то незабываемым.

Молния прорезает небо неровными фиолетово-синими росчерками, разрывая тучи, словно нечто древнее и яростное. Я вздрагиваю, вспышка отражается эхом в глазах. Срабатывает рефлекс, и я оглядываюсь на край пляжа, где оставила обувь.

И замираю.

Там, прямо у кромки кустов, стоит высокая фигура в темных джинсах и белой футболке — той самой белизне, что буквально светится под предгрозовым небом. Холден.

Он не двигается. Руки в карманах. Не идет мне навстречу, но ему это и не нужно. Даже через эту полосу черного песка и морской воды я чувствую его. Эту бдительную пристальность. Ощутимую тяжесть его взгляда, пробивающегося сквозь ветер и подступающий дождь.

Сердце пропускает удар. Возможно даже два.

Но первым делом — самосохранение. Мы ведь так договаривались, верно?

Поэтому я поворачиваюсь к нему спиной. Лицом к открытой воде. Позволяю течению ласкать щиколотки и притворяюсь, что между нами нет этих нескольких метров. Притворяюсь, будто он просто очередной призрак, сотворенный из соли и тоски моим предательским мозгом — который, разумеется, именно так его и нарисовал. Омытым штормовым светом. В джинсах, которые сидят слишком идеально, и в футболке, обтягивающей мускулистую грудь.

Очень тонко, подсознание. Очень тонко.

Я делаю еще несколько шагов по пляжу, впитывая знакомый запах надвигающейся бури. В дожде есть одна особенность — пахнет он везде одинаково. В каком бы уголке земли ты ни находился, петрикор — это всегда предупреждение. Обещание. Воспоминание, готовое вот-вот ожить.

Пальцы ног оставляют крошечные полумесяцы на мягком песке, а вода накатывает и целует мои лодыжки в тихом, размеренном ритме.