Я хихикаю, но его лицо остается будто высеченным из камня, и улыбка гаснет на моих губах.

— Она сказала, что я в порядке. Нужно отлежаться. Вот и все.

Он один раз кивает. Его ладони соскальзывают с моего лица, и я изо всех сил стараюсь не оплакивать их отсутствие.

Затем он подходит к маленькому столику, берет мою спортивную сумку и протягивает ее мне.

— Переоденься, — говорит он. — А потом сделай то, что она велела. — Сейчас его голос звучит мягче. Даже как-то успокаивающе. — Я выйду. Пяти минут хватит?

Я киваю, и он отворачивается. Его широкая спина ловит полосу солнечного света в дверном проеме, после чего он выходит наружу и закрывает за собой дверь.

Я быстро натягиваю хлопковые шорты и майку, бросаю гидрокостюм на спинку маленького деревянного стула в углу и начинаю искать свою синюю толстовку от Рип Керл.

Вместо нее я выуживаю оттуда чужую — огромную, изрядно поношенную черную худи, и мои глаза едва не вылезают из орбит.

Я не брала худи Холдена.

Вообще-то я собиралась вернуть ее, когда мы приедем домой. Я оставила ее аккуратно сложенной в ногах своей кровати — абсолютно намеренно, ее точно не должно было быть в сумке. Как, черт возьми, она здесь оказалась?

Майя.

Я уже прямо вижу ее ехидную ухмылочку. Она прекрасно знала, чья это толстовка. Знала, почему она валялась у меня на кровати больше недели. И, судя по всему, сочла дико смешным поменять ее местами с моей.

В этот момент входит Холден, глядя в пол.

— Мне… э-эм, можно войти?

Я что-то мычу в ответ, все еще пребывая в глубоком шоке и удерживая худи в руках так, словно она вот-вот рванет.

Он поднимает взгляд и замирает. Его глаза медленно скользят вверх по моим голым ногам, мимо майки к черной толстовке, которую я судорожно сжимаю в пальцах.

— Я… ну… я собирала свою толстовку, но Майя — настоящая змея, и, по-моему, это ее идиотская шутка, да мне вообще не так уж и холодно, честное слово, вот, держи, она твоя…

Он делает шаг вперед и забирает худи из моих рук так просто, будто мое сердце сейчас не пытается сигануть с обрыва.

— Руки вверх, — произносит он.

Только это. Спокойно. Уверенно.

И, возможно, недавнее удушье окончательно доканало мой мозг, потому что я действительно подчиняюсь. Я поднимаю руки и позволяю ему натянуть толстовку через мою голову, расправить на плечах, потянуть за рукава. Она свисает чуть ли не до колен — мягкая, заношенная и все еще неуловимо пахнущая им.

Его руки опускаются, но он не спешит отходить.

Вместо этого он на полсекунды прикрывает глаза, его челюсть сжимается и я готова поклясться, что слышу тихий стон.

Глухой. Низкий. Почти неразличимый.

Но абсолютно реальный.

Когда он снова открывает глаза, они кажутся темнее, чем прежде. Его взгляд задерживается на мне на мгновение дольше дозволенного, после чего он отворачивается и отходит в другой конец комнаты.

А я просто стою в его худи, остро ощущая каждый сантиметр кожи, которого она касается. И отчетливо понимаю, что если говорить о случайных кражах гардероба, то за эту мне, пожалуй, стоит Майю поблагодарить.

Он кивает на верхнюю койку.

— Сама заберешься?

Я киваю и пытаюсь залезть, но моя нога соскальзывает — раз, другой, — и я хмурюсь, замирая перед третьей попыткой. Черт. Этот дайв реально замкнул во мне все контакты.

Холден подходит ближе и осторожно убирает мою руку с перекладины лестницы.

— Ну уж нет. Наверху ты спать не будешь.

— Да просто помоги мне забраться, — слабо протестую я. — Все будет нормально.

— Не-а, — качает он головой. — А если тебе приспичит посреди ночи? А если голова закружится и ты грохнешься? Корали, ты сейчас даже залезть туда не можешь.

Я складываю руки на груди — главным образом для того, чтобы меньше походить на тряпичную куклу и казаться человеком, у которого есть собственная воля, но он прав. Логика железная, аж бесит. Да и сил спорить у меня нет.

Вместо этого он кивает на свою кровать.

Я приподнимаю бровь.

— А сам ты где спать ляжешь, если я займу твое место? Пятый домик так и не починили. — Его должны были закончить к этому времени, но я почти уверена: персонал заметил, что мы не возмущаемся, и решил не напрягаться.

— Я займу твою койку.

— А. Решил довести дело до конца, понимаю. — Я кошусь на хлипкий деревянный каркас, который и под моим-то весом жалобно поскрипывал. А если туда ляжет Холден? К утру из меня сделают блинчик.

Он качает головой, приподнимает тонкое одеяло и держит его раскрытым — безмолвный приказ.

И я сдаюсь. К черту все. Я забираюсь на его койку, которая до сих пор слегка пахнет им и солью, и буквально тону в матрасе. Он бережно укрывает меня одеялом, а затем отходит к своей сумке.

Когда он возвращается, в руках у него знакомый протеиновый батончик — тот самый, шоколадный, какой он дал мне тогда в лаборатории. Он кладет его рядом со мной на матрас, после чего опускается на пол и прислоняется затылком к каркасу кровати.

У меня чешутся пальцы, так хочется запустить их в его волосы. Хочется почувствовать, как эти мягкие черные кудри вьются между ладонями. Мне кажется, сейчас он, может быть, даже позволил бы мне это.

Но вместо этого я открываю рот и порчу весь момент.

— Холден?

— М-мм? — он открывает один глаз, глядя на меня снизу вверх из темноты.

— Почему у тебя всегда с собой шоколадные батончики, если ты терпеть не можешь шоколад?

Он не вздрагивает. Не моргает. Но что-то меняется. По комнате разливается тишина, куда более острая, чем прежде. Будто он замер намеренно, изо всех сил стараясь не шевелиться.

— Ты никогда нормально не ешь, когда уходишь в работу с головой, — произносит он.

Слова бьют сильнее, чем должны бы. И звучат куда тише, чем следовало.

То есть… он хочет сказать, что держит шоколадные батончики в сумке, в столе, вообще в своей жизни просто на случай, если они понадобятся мне? Что он выбрал единственный вкус, от которого его воротит, только потому, что это единственное, что я соглашусь съесть?

Наверняка мне послышалось.

Но он не забирает свои слова назад. Не отводит взгляда. Не смягчает удар.

Он просто снова закрывает глаза и откидывается назад, словно только что не размазал меня одной-единственной фразой.

Какое-то время я молчу, позволяя тяжести последних пятнадцати минут осесть у меня в груди. Трудно понять, что из этого было наяву, а что — лишь галлюцинация, порожденная усталостью и теми отчаянными вещами, в которые мне слишком долго хотелось верить.

Может, все это совсем не то, чем кажется. Может, я просто вымоталась.

Я поворачиваюсь к нему, перекатываясь на бок.

— Спасибо, что спас меня сегодня. Опять. Вечно со мной одни неприятности.

Он медленно выдыхает и тоже поворачивается, пока наши лица не оказываются в считаных сантиметрах друг от друга в тусклом свете хижины.

— Хотел бы я, чтобы мне не приходилось этого делать, — произносит он.

Его взгляд на миг опускается к моим губам, а затем снова возвращается к глазам.

Я вспоминаю его лекцию по биологии несколько месяцев назад — с какой уверенностью он говорил нам, что спасение кого-то не должно стоить тебе собственной жизни. Что самосохранение — это правило, а не исключение.

— Ты ведь мог подвергнуть себя опасности, — говорю я, и мой голос звучит еще тише. — Ты сам учил нас так не делать.

— Я знал, что делаю.

— И все же, — бормочу я. — Ты говорил не рисковать жизнью ни ради кого.

Он отвечает не сразу. Просто смотрит на меня, не отрываясь. Мои веки становятся невыносимо тяжелыми, налитыми свинцом после погружения, отката адреналина и вот этого всего между нами, чему ни один из нас, кажется, пока не готов дать имя.

Затем он поднимает руку, и его теплые, мозолистые пальцы убирают волосы с моей щеки. Он медлит, задерживая ладонь у моего виска, словно пытается запомнить это мгновение, прежде чем отпустить.

И как раз в ту секунду, когда я чувствую, что проваливаюсь в сон — в то беспамятство, которое приходит, лишь когда у тела не остается сил, а на сердце впервые за долгое время спокойно, — он заговаривает, тихо и отчетливо: