В тот момент я все понял. И дело не только в том, что я пропал. Это-то я осознал уже давно, наверное, еще на Вайкики, когда она вылетела с доски, поднялась и посмотрела на меня так, будто это я испортил ей день. Эта девчонка — промокшая, дрожащая, невозможная — еще и набралась наглости спорить со мной. Тогда я все понял. Понял.
Но сейчас было другое.
Это было то знание, которое заползает под ребра и остается там навсегда. То знание, которое пересобирает твой сердечный ритм. Потому что, глядя, как она тонет — не метафорически, не на словах, а буквально исчезает под толщей воды — я до мозга костей прочувствовал: до конца моей глупой жизни не будет ни единого дня, когда она не оставалась бы для меня важнее всего на свете.
И да… краем мысли я думал и о Джейкобе тоже.
Мой брат. Мой компас. Человек, который возвращал мне почву под ногами, когда все остальное рушилось. Я потерял его. Не потому, что мало любил, не потому, что плохо пытался — просто иногда попыток недостаточно. Иногда жизнь не позволяет тебе дотянуться вовремя.
Но сегодня океан остался ни с чем. Не в этот раз.
Потому что Корали была рядом, на расстоянии вытянутой руки. И я не собирался позволить ей уйти под воду, пока в моих легких оставался воздух, пока ее история еще не была написана до конца.
Поэтому я держал ее. И я вытащил ее обратно.
Теперь, спустя часы, она здесь, в безопасности, в тепле, ее тихое дыхание касается моей ключицы, а я все равно продолжаю проверять пульс. Не потому, что не верю, что все обошлось… а потому, что мне нужно осязаемое подтверждение. Снова. И снова.
Я пересаживаюсь, пытаясь устроиться поудобнее на деревянном полу. Двухъярусной кровати я не доверяю, чтобы лезть наверх, а ложиться рядом с ней внизу я точно не хочу, еще напугаю, когда проснется. Так что я остаюсь здесь, на полу, достаточно близко, но не вплотную, подперев подбородок рукой, и просто… смотрю.
Она лежит ко мне лицом, черты расслаблены во сне, все мелкие приметы ее характера разгладились. Нет морщинки между бровей, нет того задумчивого выражения, когда она поджимает губы, нет смешинок в уголках глаз. Только покой. Тишина. Неподвижность.
Даже в темноте она словно светится изнутри. Волосы отливают золотом на подушке, лунный свет путается в них, будто пытается разгадать ее тайну. Щеки и переносица слишком сильно подрумянились на солнце. Мы все немного обгорели за то время, что торчим здесь, но на ней этот румянец кажется доказательством того, что она жива, полна сил и находится тут, со мной.
Если бы она открыла глаза, я точно знаю, куда бы она посмотрела. На меня. Стала бы читать меня, как делает всегда, пытаясь разобрать ту тысячу вещей, что я не произношу вслух. Может, еще и нахмурилась бы, как перед тем, как уснуть — это ее мягкий, едва заметный способ сказать, что я не должен был так рисковать ради нее.
Она ведь обернула мои собственные слова против меня. Сказала, что я безрассуден. Что я нарушил свое главное правило: никогда не рискуй жизнью, если не уверен, что сможешь спасти другого.
Но фокус в том, что я был уверен. Я знал, что доплыву до нее. Знал, что океан наизнанку выверну, если придется. Я не рисковал жизнью. Я просто следил, чтобы ее жизнь не оборвалась там, где не должна.
Так что да. Возможно, на той лекции я немного приврал.
На самом деле я соврал дважды.
Потому что я говорил им, будто верю всего в две истины. Но третья уже давно здесь — затаилась под ребрами, набирая вес, форму и плоть.
И звучит она так: я люблю ее.
Вот только я понятия не имею, что мне делать с этой конкретной истиной.
Потому что она — это она, а я — это я. И между нами не просто пропасть. Между нами тектонический разлом.
Она невероятная. И не просто умная в каком-то сухом, академическом смысле — она живая той бешеной жизнью, какой вспыхивают идеи, прежде чем перевернуть мир. Ее разум неутомим, он вечно в движении, вечно голоден до новых закономерностей, новых теорий, до очередных невыполнимых задач, которые она щелкает на одном упрямстве и с азартным блеском в глазах. Порой она меня пугает. Не потому, что я в ней сомневаюсь, боже, ни в коем случае, а потому, что я знаю, как этот мир поступает с такими женщинами. С теми, кто не желает сжиматься до удобных размеров. С теми, кто смеет быть исключительными и не просит за это прощения.
А что я?
Я человек, который до сих пор пытается вспомнить, как вообще существовать после того, как фундамент под его ногами разлетелся вдребезги. До сих пор заново учусь дышать. До сих пор цепляюсь за скорбь, которую так и не научился проживать, чтобы она не сжирала меня целиком. Я выстроил глухие стены вокруг всего живого и мягкого, что во мне оставалось, а она, не дай мне бог соврать, проходит сквозь них насквозь. Без разрешения. Без колебаний. Просто заходит и начинает переставлять мебель, будто всегда здесь жила.
И ведь действительно жила. В этом-то и беда.
Но я все еще ее ассистент. Я все еще стою на той ступеньке лестницы, которую придумали специально для того, чтобы не пускать таких, как она, и обеспечивать комфорт таким, как я. И как бы сильно я ни пытался искоренить в себе эту незаслуженную власть, она никуда не делась. Я все еще пользуюсь ее плодами. У меня все еще есть привилегия не думать о том, что вообразит весь мир, если я войду в комнату, держа ее за руку.
У нее такого выбора нет.
Ей нужен кто-то, кто не станет тушеваться под косыми взглядами. Кто-то, у кого смерть не заменяет второй позвоночник. Кто-то, способный отдать ей себя целиком, а не тот огрызок, который удалось отвоевать у чувства вины и молчания.
Но ведь это я лежу здесь и заучиваю наизусть то, как выравнивается ее дыхание, когда она наконец засыпает по-настоящему. Как чуть приоткрываются ее губы, будто тело наконец поверило, что оно в безопасности. Ее веснушки. Крошечный шрам у виска, о котором надо будет как-нибудь спросить. Точный изгиб ее носа. Я врезаю все это в память, как человек, который боится, что завтра это у него отнимут.
И теперь я не знаю, как перестать хотеть то, на что не имею права даже заикаться.
Если быть до конца, до тошноты честным, ей, наверное, заслуживает кого-то вроде Тео.
Он, конечно, тоже на этой лестнице, но на соседнем пролете. Рядом, но не вместе. Он не ее ассистент, не проверяет ее работы, не служит прямым мостом между ее трудом и его оценкой. Ни одно его слово или действие не влияет на ее баллы или перспективы. А значит, он может восхищаться ее умом, не превращаясь при этом в угрозу для нее.
Да и на бумаге? Он — все, чего она могла бы пожелать.
Он из тех, кого назвали бы легким человеком. Но не путайте это с поверхностностью — он далеко не глуп. В нем бездна интуиции, преданности и какой-то эмоциональной чуткости, которую я не смог бы изобразить даже в свои лучшие дни. Он чувствует то, что чувствует, а потом — невероятно — говорит об этом вслух.
Мы познакомились самым будничным образом — на воде, когда оба ловили отличные волны на Вайкики. Он тренировался перед соревнованиями, а я искал хоть какой-то ясности единственным доступным мне способом: позволял океану начисто смыть все лишнее. Он поймал мой взгляд между сетами, бросил мне «шаку», и на этом все. Молчаливое понимание. Будто он уже тогда знал, что через час окажется на другом конце моего заказа в кафе.
Я сидел за барной стойкой, песок еще так и лип к лодыжкам, и листал меню, когда он плюхнулся на соседний стул и объявил: «Короче, я хочу заказать сразу штук пять разных блюд, но не могу выбрать».
Ни привета, ни вступления.
— Тяжелая у тебя жизнь, — отозвался я, едва подняв глаза.
Он простонал, швырнул меню на стол и тряхнул мокрыми волосами в мою сторону.
— Я имел в виду, если я наберу всей этой еды, ты мне поможешь или мне придется давиться в одиночку, брат?
Я рассмеялся. Ничего не мог с собой поделать. И с этого все и началось — что бы там ни было между нами с Тео. Он чистый сигнал, без помех. Не притворяется, не рисуется. И в сфере, где от тебя вечно требуют доказательств твоей состоятельности и успехов, он то редкое исключение, которому, похоже, просто неинтересно играть в эти игры.
