Тогда со мной еще был Джейкоб. И сам я, конечно, был другим. Не то чтобы более открытым, нет. Просто… менее выпотрошенным горем. Я еще не до конца освоил искусство прятать свои острые углы туда, где до них никто не дотянется. И как-то, несмотря на все это, Тео умудрился пробиться.

Так что да, если бы я чертил идеальную пару для Корали на какой-нибудь мысленной доске — Тео был бы очевидным ответом.

Он и сам мне это сказал.

Это было после соревнований на Норт-Шор. Мы все пошли есть, сгрудившись за слишком маленьким столом, где едва хватало места для того хаоса, который притащили с собой ее друзья. Они вели себя шумно — спорили о сортах сыра, о фильмах, о том, кажется ли морской снег чем-то поэтичным или это просто гадость — и умудрялись занимать собой каждую пядь пространства и внимания в комнате.

Это было идеальное прикрытие. Пока все смотрели на них, я мог смотреть на нее.

В тот день я наблюдал, как Корали переживает за моего лучшего друга и смеется со своими. Я впервые увидел ее в моей толстовке — той самой, в которой она спит сейчас, с чересчур длинными рукавами, утопая в плечах. И клянусь всем, во что я верю, при виде нее в этой вещи у меня под ребрами что-то с корнем вырвалось. Я едва не забил на весь этот осторожный план. К черту эти медленные шаги. Какое-то первобытное чувство требовало просто забрать ее домой и больше никуда не выпускать.

Позже, когда мы вернулись в дом, Тео швырнул ключи на журнальный столик и посмотрел на меня так, как почти никогда не смотрел — по-настоящему хмуро.

— Холден, — выдохнул он, проводя ладонью по лицу. — Какого хера ты творишь?

Я замер. Мои руки уже покрылись гусиной кожей — в основном от холода, потому что я велел Корали оставить толстовку себе. Я не хотел, чтобы она ее снимала. Хотел, чтобы она пахла ей. Хотел, чтобы она осталась у нее.

— Ты о чем? — спросил я, сразу занимая оборонительную позицию.

— Не прикидывайся идиотом, — отрезал он. — Брат, я люблю тебя, но ты ей мозги пудришь.

Мне не хотелось в этом копаться. Ни с ним, ни с самим собой. Поэтому я просто повернулся и пошел наверх, рухнул на кровать в надежде, что если зажмуриться посильнее, все это исчезнет.

Разумеется, он пошел за мной.

— Неа, — сказал он, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. — Соскочить с разговора не выйдет.

Я приоткрыл один глаз.

— Ладно. Валяй.

— Она же потрясная, брат, — начал он. — Она как… Эйнштейн. Если бы Эйнштейн был сексуальной двадцатилетней девчонкой, немного неуклюжей и способной превратить любую лекцию в стендап.

Я захлопал глазами.

— И это твое сравнение?

— Заткнись. Ты понял, о чем я. Она одна из лучших девчонок, что я встречал, а я их повидал немало. И уж точно лучшая из всех, кого встречал ты.

— Думаешь, я этого не знаю? — огрызнулся я, садясь на постели. — Думаешь, не это крутится у меня в голове каждый божий час с самого начала семестра?

— Тогда почему ты наплел ей, будто она тебе не нужна? — Его голос сорвался на крик. Тео никогда не орал. Но в ту ночь орал.

Я тяжело выдохнул, снова откидываясь на матрас.

— Так будет лучше для нее самой.

— Какая же это трусость, Холден, — мгновенно отрезал он. — Ты ведь любишь ее, брат. Любишь, иначе у тебя на столе не лежала бы стопка учебников по неврологии осьминогов. Ты бы не просиживал часы, готовясь отвечать на вопросы, которые она еще даже не задала.

Я не стал спорить. Не мог.

— Может, и так, — выдавил я наконец. — Но иногда этого мало. Она заслуживает большего, чем я могу дать.

Тео покачал головой с неподдельным разочарованием.

— Она действительно заслуживает большего. Того, кто будет в ней уверен. Того, кто не заставит ее гадать, что здесь настоящее, а что временно. Если ты не способен стать таким парнем, Холден, то им могу стать я.

И, черт, перед глазами все поплыло от ярости.

Я так, сука, разозлился на него — за эти слова, за саму мысль. За то, что он грозился дать ей именно то, что я сам мечтал предложить, но никак не мог сообразить как. Каждая секунда, когда она смеялась с ним легче, чем со мной, пронеслась в голове чертовым адским киномонтажом. Все те случаи, когда она тянулась к нему, но зажималась рядом со мной. Это меня уничтожало.

Это был один из тех редких, опасных моментов, когда мне до безумия хотелось врезать лучшему другу.

И, судя по тому, как заиграли желваки на его лице и как сжались его кулаки, ему тоже хотелось врезать мне.

Потом мы еще долго ругались — нелепая, пропитанная тестостероном херня. Крики, уязвленная гордость, ничего нового под луной. Утром, конечно, последовали извинения, но осадок остался. Он сказал, что ляпнул не подумав. Но, независимо от намерений, слова все равно ранили.

Потому что Тео был прав. Корали не нужен идеальный. Ей не нужен тот, с кем просто. Ей нужен честный. И, возможно, если я когда-нибудь пойму, как стать для нее таким, я наконец заслужу тот взгляд, которым она на меня смотрит.

— Холден?

Ее голос звучит тихо — едва громче шепота — но он выдергивает меня из глубин воспоминаний обратно в комнату, словно спасательный трос. Я моргаю, приходя в себя, и смотрю на нее.

Глаза у нее все еще закрыты.

— Я здесь, — бормочу я, придвигаясь чуть ближе и касаясь тыльной стороной пальцев ее руки, чтобы она почувствовала меня прежде, чем увидит. Ее пальцы вздрагивают, а затем с мягкой уверенностью накрывают мои, переплетаясь с ладонью так естественно, будто всегда должны были там находиться.

Она медленно выдыхает, и ресницы подрагивают, приоткрывая лишь намек на ту самую зелень — едва заметную в полумраке, но безошибочную. Губы трогает сонная, ленивая улыбка, от которой у меня щемит в груди.

— Привет, — шепчет она, и слово тянется, будто шелк. Веки снова тяжелеют, тело сдается усталости, хотя голос все еще ищет меня. — Мне пора перебраться в свою кровать.

Я качаю головой и, подняв свободную руку, провожу костяшками пальцев по ее виску. Она инстинктивно тянется за этим прикосновением.

— Нет, — говорю я, позволяя пальцам очертить мягкую, усыпанную веснушками щеку. — Оставайся на месте.

Она что-то согласно мычит, звук выходит тихим, довольным и совершенно беззащитным.

— А как же ты? — спрашивает она едва слышно, ее голос тонет в шуме океана за стеной. Когда она так утомлена, она звучит иначе — мягче, почти хрупко. Медленнее, будто боится спугнуть сон, из которого не хочется возвращаться.

— Я ровно там, где и должен быть.

Она улыбается и сжимает мою ладонь чуть крепче.

— Холден? — зовет она снова. На этот раз она приоткрывает один глаз, самую малость, и когда ее взгляд находит мой, пусть даже затуманенный и расфокусированный, мне кажется, будто земля уходит из-под ног. — Я хочу, чтобы ты всегда был так близко.

Я каменею.

Каждая мышца зажимается, мысли исчезают, дыхание перехватывает в горле.

Потому что я понимаю: она спит наполовину, балансируя между реальностью и грезами, но это не важно. Она говорит искренне. Я чувствую это по тому, как ее большой палец поглаживает мою руку. Вижу по легкой, умиротворенной улыбке, что так и осталась на ее губах.

И услышать это, услышать от нее такие слова, ломает меня так, как ничто прежде.

Неделями ранее она намекала, что может ко мне чувствовать. И я оборвал все, задавил в зародыше, чтобы защитить нас обоих. По большей части, чтобы защитить ее. Для себя-то я все решил слишком давно. Я уже сознавал, что от Корали Тейлор мне никуда не деться.

И, наверное, я догадывался, что ее чувства не прошли бесследно. Но услышать это здесь, в этой глуши, когда она кутается в мою толстовку под лунным светом после всего, что случилось… Мы ступили на территорию куда более опасную, чем я планировал.

Но я не отстраняюсь. Снова осторожно веду пальцами по ее щеке, еще медленнее.

— Я тоже этого хочу, катастрофа, — шепчу я. Слова повисают где-то на границе между ее снами и моими.

Это не признание. Не совсем. Но уже хоть что-то. Обещание на будущее. Знамение.