Лика застыла на секунду, потом мягко положила руку ему на плечо.

— Не за что.

— Приходите еще. Папа без вас ест странно.

— Паша, — устало сказал Вениамин.

— Что? Я правду говорю. Он может ужинать сыром над раковиной.

Лика повернулась к Вениамину.

— Сыром над раковиной?

— Это был один раз.

— Три, — сказал Паша.

— Сын, семейная лояльность.

— Я за здоровое питание.

— Предатель здорового питания.

Лика покачала головой.

— Я составлю вам обоим базовый план ужинов.

— Видишь! — радостно сказал Паша. — Я же говорил, что Лика структурирует нашу жизнь!

Вениамин закрыл глаза.

— Паша, не сейчас.

Лика надела куртку, взяла сумку.

— Я поеду.

Вениамин попытался подняться с дивана.

Это было героически.

Бессмысленно, но героически.

Он уперся руками, напрягся, поднялся сантиметров на пять и издал приглушенное:

— Мммф.

Лика подняла ладонь.

— Сидеть.

— Я провожу.

— Ты проводишь меня взглядом.

— Невежливо.

— Невежливо падать в коридоре и заставлять меня снова тебя эвакуировать.

Паша кивнул.

— Пап, она права. Я пока не доделал Паповоз-3000.

— Никто не будет делать Паповоз-3000.

— Уже будет, — сказал Паша и исчез в комнате.

Лика подошла к дивану.

— Не вставай. Правда.

Вениамин посмотрел на нее снизу вверх. Без обычного остроумия. Просто внимательно.

— Спасибо за вечер.

— За тренировку тоже благодари. Она сделает тебя сильнее.

— Если я доживу.

— Доживешь.

— Ты уверена?

— Я не для того тебя сегодня спасала, чтобы ты сдался перед лестницей.

Он улыбнулся.

— Завтра я тебя возненавижу.

— Это нормально. Послезавтра особенно.

— А потом?

Лика задержала взгляд.

— А потом попросишь новую тренировку.

— Самоуверенно.

— Реалистично.

Он тихо сказал:

— Может быть.

Снова пауза.

Слишком теплая квартира. Слишком близко диван. Слишком смешной запах ментола. Слишком усталый, живой, настоящий Вениамин под пледом. Слишком легко представить, что она может остаться еще на пять минут. Потом еще. Потом помочь Паше с роботом, проверить ужин, посмеяться над Вениамином, который не может дотянуться до пульта, и вдруг оказаться частью чего-то, к чему у нее нет ни инструкции, ни защиты.

Лика отступила на шаг.

— Отдыхай, железный человек.

— Я думал, мы отказались от этого прозвища.

— Нет. Просто теперь оно с иронией.

— Жестоко.

— Зато честно.

Она уже повернулась к выходу, когда он сказал:

— Лика.

— Да?

— Ты сегодня была… очень настоящая.

У нее перехватило дыхание.

Фраза из ночного парка. Та самая, от которой она тогда не спала еще полчаса, хотя делала вид, что все дело в пульсе.

Она посмотрела на него через плечо.

— А ты сегодня был очень недвижимый.

Вениамин рассмеялся, потом тут же схватился за бок.

— Ай. Нельзя так.

— Предупреждала: юмор требует жертв.

Она вышла в прихожую. Паша появился проводить ее с каким-то проводом в руках.

— Лика, если папа ночью застрянет на диване, вам звонить?

— Сначала дай ему воды. Потом плед. Потом пусть сам решает свои отношения с диваном.

— А если он скажет, что умирает?

— Спроси, где завещание на велосипед.

Паша сияюще улыбнулся.

— Вы классная.

Лика чуть смутилась.

— Ты тоже.

— Приходите еще.

— Посмотрим.

— Это взрослое «да, но я боюсь сказать»?

Из гостиной донеслось:

— Паша!

Лика рассмеялась.

— Это взрослое «я подумаю».

— Уже хорошо.

Она вышла из квартиры.

В коридоре было тихо и прохладно. Дверь за ее спиной закрылась мягко, но почему-то звук оказался тяжелым. Лика спустилась по лестнице, вышла на улицу и глубоко вдохнула вечерний воздух. После квартиры, пропитанной ментолом, улица пахла свободой, мокрым асфальтом и необходимостью срочно прийти в себя.

Она села в машину, положила руки на руль и несколько секунд просто сидела.

Перед глазами всплывали обрывки вечера.

Вениамин, зависший на турнике как серьезная елочная игрушка.

Его фраза: «У меня болит юмор».

Паша с проектом «Паповоз-3000».

Ментоловая мазь.

Теплая кожа под ее пальцами.

«Мой большой и сильный мужчина».

«Ты сегодня была очень настоящая».

Лика закрыла глаза.

— Нет, — сказала она салону автомобиля. — Это просто усталость. И ментол. Ментол действует на мозг.

Автомобиль, к счастью, не спорил.

Она завела двигатель и поехала домой.

А в квартире Вениамин остался на диване под пледом, пахнущий ментолом, чаем и поражением, которое почему-то ощущалось победой.

Паша заглянул к нему из комнаты.

— Пап?

— М-м?

— Ты теперь будешь ходить на кроссфит?

Вениамин хотел ответить сразу. Хотел сказать: «Никогда». Хотел заявить, что человек не обязан добровольно превращаться в пельмень с мышечной болью. Хотел торжественно объявить велосипед высшей формой спорта, а кроссфит — заговором производителей ментоловой мази.

Но вместо этого он вспомнил Лику.

Как она стояла в зале — сильная, собранная, смешливая, беспощадная и живая.

Как наклонялась к нему в машине, пристегивая ремень, и ее волосы касались его подбородка.

Как смеялась, когда он не мог поднять чашку.

Как осторожно растирала его плечи, пряча заботу за колкими фразами.

Как уходила, будто боялась задержаться еще на одну минуту.

Вениамин посмотрел на сына.

— Буду.

Паша удивленно поднял брови.

— Серьезно?

— Да.

— Но ты же почти умер.

— Почти не считается.

— Это из-за Лики?

Вениамин молчал слишком долго.

Паша довольно кивнул, словно получил ответ.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Взрослые очень странные. Когда им кто-то нравится, они начинают делать опасные вещи.

— Мне просто нужно поддерживать форму.

— Конечно.

— И показывать пример сыну.

— Само собой.

— И кроссфит оказался интересным.

Паша посмотрел на отца с уважительным сомнением.

— Пап, ты не мог поднять чай.

— Это была тяжелая кружка.

— Она моя школьная. С котиком.

— Котик был массивный.

Паша засмеялся и убежал к своему роботу.

Вениамин остался один.

Он осторожно попытался сменить положение на диване. Мышцы откликнулись дружным возмущением, и он замер. На столе стояла кружка с недопитым мятным чаем. Рядом лежала мазь с крышкой, которую Лика закрутила слишком туго — или это просто руки уже не собирались выполнять мелкую моторику.

Телефон лежал на подлокотнике.

Вениамин смотрел на него минуты две.

Потом все-таки взял. Не без труда. Большим пальцем открыл переписку с Ликой.

Написал:

«Пациент жив. Пахнет как эвкалиптовый лес после атаки ментола».

Стер.

Написал:

«Спасибо. Правда».

Стер.

Написал:

«Ты доехала?»

Посмотрел на сообщение.

Слишком коротко.

Слишком заботливо.

Слишком честно.

Отправил.

Ответ пришел через несколько минут.

«Доехала. Пей воду. Завтра не геройствуй. И не пытайся доказать стулу, что ты сильнее».

Вениамин улыбнулся.

Потом осторожно набрал:

«Стул сегодня мой равный соперник».

Ответ:

«Тогда начни с переговоров».

Вениамин положил телефон на грудь и посмотрел в потолок.

Вечер не укладывался ни в одну привычную категорию. Он проиграл тренировке. Его привезли домой. Сын хотел построить для него тележку. Лика развязывала ему шнурки, мазала плечи ментолом и смеялась над ним так, будто имела на это полное право.

И самое странное — он хотел, чтобы имела.

Он хотел, чтобы она приходила еще.

Чтобы спорила с Пашей о роботах.

Чтобы ругалась на его ужины из сыра над раковиной.

Чтобы называла его железным человеком с такой улыбкой, от которой даже больные мышцы почему-то переставали быть главной проблемой.