— Это ментол, — сказала Лика.

— У меня глаза видят будущее.

Вениамин поморщился.

— Я вспомнил, почему она стояла на верхней полке.

— Не двигайся.

Лика начала аккуратно наносить мазь на плечи Вениамина. Он сидел боком, спиной к ней, в футболке с открытым воротом, и она осторожно растирала его напряженные мышцы через ткань и там, где кожа была доступна у шеи. Поначалу это было комично: Паша строил лица, Вениамин делал вид, что ему совсем не приятно, Лика профессионально комментировала состояние мышц.

— Трапеции забиты.

— Они просто заняты.

— Широчайшие тоже.

— У них важный период.

— Руки деревянные.

— Деловая древесина.

— Ноги?

— Ноги мы не обсуждаем. Они переживают личную трагедию.

Но постепенно смех стал тише.

Лика водила ладонями по его плечам медленно, осторожно, чувствуя под пальцами тепло, силу и усталость. Вениамин сначала напряженно сидел, потом выдохнул и чуть расслабился. Его голова склонилась вперед. Волосы у затылка были еще немного влажными после душа.

Паша, уловив перемену настроения каким-то своим удивительным детским радаром, вдруг поднялся.

— Я пойду робота проверю. А то он вчера чуть не съел носок.

— Робот? — переспросила Лика.

— Ну, он должен сортировать детали, но папин носок был похож на мягкий контейнер.

— Иди, — сказал Вениамин. — Спасай носки.

Паша ушел в свою комнату, но дверь оставил приоткрытой. Оттуда вскоре донеслось жужжание мотора и мальчишеское: «Нет, Степан, не туда!»

Лика продолжила растирать мазь.

Вениамин тихо сказал:

— У тебя руки теплые.

Она замерла на долю секунды.

— Это от мази.

— Мазь холодит.

— Тогда от профессионализма.

— Конечно.

Он повернул голову чуть вбок, но не настолько, чтобы посмотреть на нее.

— Спасибо.

— Ты уже говорил сегодня.

— За другое.

— За эвакуацию?

— За то, что не дала мне убиться об собственную гордость.

Лика усмехнулась.

— У твоей гордости крепкий череп.

— Но слабые бедра.

— Сегодня да.

Он тихо рассмеялся и тут же ойкнул.

— Не смеши меня.

— Ты сам себя смешишь.

— Это больно.

— Юмор часто требует жертв.

Лика перешла к его предплечью. Вениамин послушно протянул руку. Она нанесла немного мази и стала растирать мышцы. Его ладонь лежала раскрытой на колене. Большая, сильная, с тонкими следами от руля велосипеда и сегодняшних снарядов. Лика поймала себя на том, что смотрит на эту ладонь слишком долго.

Вениамин внезапно повернул ладонь и осторожно коснулся ее пальцев.

Лика подняла глаза.

— Ты что делаешь?

— Проверяю, есть ли у меня чувствительность в руках.

— И?

— Есть.

Он не убрал пальцы.

Она тоже не сразу убрала свои.

Между ними снова возникла та самая пауза. Не неловкая уже. Опасная. Слишком мягкая для шутки, слишком теплая для простого ухода, слишком настоящая для двух людей, которые до сих пор притворялись, что все между ними можно объяснить офисом, тренировками и случайностью.

Лика первой отстранилась.

— Не отвлекай пациента, — сказала она.

Голос получился почти ровным.

— Пациент благодарен.

— Пациент должен пить чай и молчать.

— Строгий режим?

— Санаторий имени Лики. Выживают не все, но отзывы восторженные.

— Я бы поставил пять звезд.

— Ты еще не пытался встать утром.

— Тогда четыре с половиной.

Она взяла кружку мятного чая и подала ему. Вениамин попытался поднять ее одной рукой. Бицепс, видимо, вспомнил гирю и отказался.

Из груди Вениамина вырвался тот самый звук.

Тонкий.

Несчастный.

Похожий на плач раненого тюленя, который одновременно потерял айсберг и веру в человечество.

Лика уставилась на него.

Потом прижала губы.

Потом не выдержала.

— Прости, — сказала она сквозь смех. — Но это было прекрасно.

Вениамин смотрел на кружку с оскорбленным достоинством.

— Чашка тяжелая.

— Это мятный чай.

— Сегодня он весит как семейная ипотека.

— Давай помогу, железный человек.

— Не называй меня так.

— Алюминиевый?

— Лика.

— Мой большой и сильный мужчина?

Он поднял на нее взгляд.

И вот тут улыбка у Лики чуть дрогнула.

Потому что она сказала это насмешливо, как и планировала. Весело. Колко. Чтобы поддеть его и разрядить воздух.

Но фраза прозвучала иначе.

Мой.

Вениамин тоже услышал.

Он смотрел на нее долго. В его глазах не было ни привычной иронии, ни попытки спрятаться за острым ответом. Только усталость, тепло и что-то такое, от чего Лике захотелось немедленно встать, открыть окно, сделать десять приседаний и вернуть себе способность мыслить.

— Очень смешно, — тихо сказал он.

— Разумеется, — ответила она слишком быстро. — Я же издеваюсь.

— Конечно.

— Пей чай.

Она поднесла кружку ближе. Он взял ее двумя руками, осторожно сделал глоток и шумно выдохнул.

— Жизнь возвращается.

— Не драматизируй.

— Лика, я сегодня делал берпи. У меня есть право на драму.

— Ладно. Пять минут.

— Десять.

— Семь.

— Договорились. Видишь, я еще способен на переговоры.

— Ты способен на торг даже в предсмертном состоянии.

— Профессиональное.

Паша снова выглянул из комнаты.

— Пап, ты умер?

— Нет.

— Жаль. Я уже придумал для робота режим траурной сирены.

— Паша!

— Шучу. Лика, а папа завтра сможет ходить?

Лика посмотрела на Вениамина.

— Сможет.

Вениамин с надеждой поднял глаза.

— Правда?

— Медленно. С выражением сожаления. Возможно, боком.

Паша захлопал в ладоши.

— Класс! Я провожу его до школы, чтобы никто не украл.

— Меня не надо проводить до школы, — сказал Вениамин. — Ты ходишь в школу, я — на работу.

— Посмотрим, кто быстрее дойдет, — философски заметил Паша.

Вечер покатился мягко, почти домашне.

Лика не планировала задерживаться. Она вообще планировала довезти Вениамина, убедиться, что он не погибнет между дверью и диваном, вручить его сыну как ответственность и уехать. Максимум — десять минут.

Но десять минут превратились в полчаса, потом в час.

Паша показывал ей робота Степана, который сортировал детали по цветам, но почему-то питал особую ненависть к синим кубикам и выбрасывал их на пол. Вениамин с дивана давал советы, пока Лика не сказала, что человек, неспособный поднять кружку, не имеет морального права руководить робототехникой. Паша тут же внес это в «золотые цитаты вечера».

Потом они пили чай. Паша ел печенье для психики. Вениамин пытался сидеть величественно под пледом, но ментоловый запах вокруг него создавал образ не бизнесмена, а очень дорогого простуженного атлета. Лика время от времени проверяла, не нужно ли снова нанести мазь, и каждый раз Вениамин отвечал:

— Я в порядке.

После чего пытался пошевелиться и менял ответ на:

— Возможно, локально не в порядке.

В какой-то момент Паша принес старую настольную игру.

— Поиграем?

— Мне пора, — сказала Лика, посмотрев на часы.

И правда пора.

Было уже почти девять. Дома ее ждали душ, тишина, спортивная форма в стирке и необходимость срочно разложить свои мысли по полкам, потому что сейчас они валялись где попало, как гантели после неопытного новичка.

Паша заметно расстроился, но быстро взял себя в руки.

— Ладно. Тогда в следующий раз.

Лика замерла.

Следующий раз.

Слова прозвучали так естественно, будто он уже вписал ее в их жизнь карандашом, а теперь просто обводил ручкой.

Вениамин тоже посмотрел на сына, потом на Лику.

— Паша, Лике действительно пора. Она сегодня и так спасла твоего отца от полной декомпозиции.

— Что такое декомпозиция?

— В моем случае — распад на диван и стон.

— А-а. Тогда спасибо, Лика.

Паша подошел и неожиданно обнял ее. Быстро, крепко, по-детски искренне.