— Так, — сказала она в темноту. — Это не эмоции. Это избыток энергии.

Темнота благоразумно не спорила.

Через шесть минут Лика уже стояла в прихожей в черных легинсах, легкой ветровке и кроссовках, которые выглядели так, будто могли самостоятельно подать заявку на марафон. Волосы она собрала в высокий хвост. На запястье защелкнула спортивные часы. Взяла ключи, телефон, влажные салфетки, маленький карманный антисептик, мини-батончик без сахара и почему-то мультитул, купленный когда-то по акции.

Мультитул она вертела в руках секунду.

— Зачем он мне ночью на пробежке? — спросила Лика вслух.

Потом вспомнила, что город — организм непредсказуемый, а люди в нем — тем более.

— Пусть будет. В этом мире кто-то должен быть готов.

И вышла.

На улице пахло мокрой листвой, асфальтом и редким счастьем — тем самым, которое бывает только ночью, когда никто не лезет с вопросами, никто не опаздывает на совещание, никто не говорит «я забыл» с видом человека, которого только что обидела вселенная.

Лика включила таймер.

— Пять километров, — произнесла она. — Без драм.

Часы пикнули так уверенно, будто поверили.

Лика побежала.

Она неслась по тротуару ровно, красиво, почти бесшумно. Прохожий у круглосуточной шаурмичной проводил её взглядом и спрятал бургер за спину, словно она была не женщина, а налоговая проверка калорий. Дворник у подъезда замер с метлой, потому что в два часа ночи люди обычно или возвращаются из гостей, или ищут приключения, но точно не бегут с лицом генерального директора по внутренней дисциплине.

Лика свернула к парку.

Парк ночью был отдельным государством. Днем здесь гуляли мамы с колясками, пенсионеры с палками для скандинавской ходьбы и подростки с колонками, из которых страдали басы. Ночью же парк становился похож на место, где деревья переговариваются между собой, фонари делают вид, что работают, а каждая скамейка выглядит как начало детектива.

Лика любила ночной парк.

Во-первых, там было мало людей.

Во-вторых, если люди и встречались, они обычно были заняты своими проблемами и не спрашивали, почему она бежит так, будто опоздала на собственную коронацию.

В-третьих, дорожки парка имели удобный круговой маршрут. Ровно восемьсот метров. Пять кругов — четыре километра. Плюс дорога от дома и обратно. Идеально.

Идеально — любимое слово Лики.

Она сделала первый круг. Потом второй. На третьем её дыхание стало еще ровнее, мысли — чище, а образ Клариссы в голове начал терять четкость. Уже не бывшая жена, а просто женщина с собачками. Уже не соперница, а объект логистического интереса: как один человек может управлять тремя поводками, шарфом, сумкой и манипуляцией одновременно?

Лика ускорилась.

— Не думать, — сказала она себе. — Бежать.

На четвертом круге она заметила странный звук.

Сначала — металлический лязг.

Потом — приглушенное мужское ругательство.

Потом — еще один лязг, уже более трагичный.

Лика сбавила темп.

В нормальной ситуации она бы пробежала мимо. В конце концов, городские ночные звуки могут принадлежать чему угодно: мусорному контейнеру, коту, ветке, человеку, который решил собрать шкаф на лавочке. Но этот звук был слишком знаком: смесь раздражения, упрямства и катастрофы.

И очень похожий голос произнес:

— Да чтоб тебя перекосило в экзистенциальную петлю…

Лика остановилась.

Сердце, которое только что работало в спортивном режиме, внезапно решило включить режим «сюрприз».

Она медленно повернула голову.

Под фонарем, на пересечении главной дорожки и боковой тропинки, стоял велосипед.

Вернее, велосипед выглядел так, будто стоял он исключительно из чувства долга. Его заднее колесо было приподнято, цепь свисала унылой черной змеей, а рядом с ним, присев на корточки, находился мужчина.

Высокий.

Широкоплечий.

В темной спортивной куртке.

С взъерошенными волосами.

И с лицом человека, который только что проиграл спор механизму, придуманному для того, чтобы дети ездили за мороженым.

Вениамин Саров.

Лика моргнула.

Потом еще раз.

Нет, не мираж. Не спортивная галлюцинация. Не побочный эффект безуглеводного ужина.

Он.

Вениамин великий и ужасный сидел у велосипеда, перепачканный смазкой до запястий, с черной полосой на щеке, словно участвовал в ритуале посвящения в ночные механики. Его велосипед, тот самый офисный тотем, стоял рядом в позе раненого боевого коня.

Вениамин поднял голову.

И увидел её.

Несколько секунд они молчали.

Парк тоже молчал.

Даже листья, кажется, перестали шуршать, чтобы не пропустить момент.

— Лика? — наконец сказал Вениамин.

— Нет, — ответила она автоматически. — Это совесть вашего велосипеда. Я пришла забрать его на техническое обслуживание.

Вениамин смотрел на нее так, будто одновременно хотел обрадоваться, спрятаться и сделать вид, что всё идет по плану.

— Вы что здесь делаете?

— Бегаю. В парке. Ночью. В спортивной одежде. Попробуйте сложить эти данные, Вениамин, у вас получится гипотеза.

— Я имел в виду… почему именно здесь?

— Потому что бегать по спальне неудобно. Кровать мешает.

Он выпрямился. Попытался принять вид уверенного человека, у которого просто небольшой технический нюанс. Но черная смазка на носу сильно мешала образу.

Лика скользнула взглядом по велосипеду.

— Цепь слетела?

— Это временная потеря конструктивной гармонии.

— Цепь слетела, — повторила она.

— Ну… если упрощать.

— А я люблю упрощать. Особенно когда кто-то ночью стоит в парке и романтизирует поломку.

Вениамин вздохнул и потер лоб грязной рукой.

Теперь черная полоса появилась еще и на лбу.

Лика прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

Получилось плохо.

— Не надо, — предупредил он.

— Что не надо?

— Смеяться.

— Я и не смеюсь.

— У вас лицо смеется.

— Мое лицо имеет право на независимую реакцию.

Вениамин посмотрел на свои руки, на велосипед, потом снова на Лику.

— Вообще-то я почти справился.

— Конечно. Вы так победоносно сидели рядом с ним, что я решила: идет церемония капитуляции цепи.

— Она заклинила.

— А вы?

— Что я?

— Вы тоже заклинили?

Он прищурился.

— Вы всегда такая добрая ночью?

— Ночью я особенно гуманна. Днем я бы уже составила акт о нарушении эксплуатации транспортного средства.

Лика подошла ближе. Фонарь освещал велосипед и Вениамина неровным золотым кругом. За пределами света деревья стояли густой темной стеной, и вся сцена казалась до смешного нелепой: она — собранная, сухая, разогретая пробежкой, с пульсом в рабочей зоне; он — растрепанный, перепачканный, возмущенный, но почему-то ужасно живой.

И очень настоящий.

Не начальник за столом.

Не человек с подписью на документах.

Не отец Паши, который умеет слушать сына с такой внимательностью, что у Лики иногда странно щемило под ребрами.

Просто мужчина в ночном парке, проигравший велосипедной цепи.

— Давайте смотреть, — сказала она.

— Что?

— Велосипед. Или вы планировали ждать, пока он сам исцелится силой вашей харизмы?

— Харизма помогает чаще, чем вы думаете.

— Не с металлом.

Лика присела рядом. Вениамин чуть отодвинулся, словно внезапно осознал, что она оказалась слишком близко. От него пахло прохладным воздухом, травой, машинной смазкой и чем-то едва уловимо мужским, от чего Лика раздраженно подумала: «Не анализировать. Не анализировать запахи начальства».

Она протянула руку к цепи.

— Только осторожно, — сказал Вениамин. — Там грязно.

Лика медленно повернула к нему голову.

— Вениамин, я однажды в фитнес-клубе доставала чужой фитнес-браслет из сливного отверстия душевой, потому что администратор плакала, а владелец браслета утверждал, что без него у него не считается жизнь. Смазка меня не сломает.

— Я даже не знаю, что сказать.