Я снова поднял задвижку. Вода хлынула в канал, ударилась о мою новую решетку, разбилась о неё на тысячи мелких брызг и, очищенная от рыбы, устремилась дальше, к турбине. Я внимательно следил за происходящим: решетка держала напор отлично, не прогибалась, не вибрировала. Мелкие рыбешки, подхваченные течением, тыкались носами в ячейки, били хвостами, но пройти сквозь барьер не могли. Некоторые, самые сообразительные, быстро разворачивались и уплывали обратно в запруду, подальше от этого странного, пугающего сооружения. Турбина же снова ожила, загудела, и на этот раз её вращение было ровным, чистым, без хруста рыбьих костей и мутных облачков крови.

Было уж очень темно. Я удовлетворенно кивнул и уже собирался идти в дом, чтобы сообщить Ане об успехе, когда заметил странный свет, исходивший от одного из моих обелисков. Точнее, от того, что стоял ближе моему новому генератору, и был увенчан, как и все, стилизованной лисьей головой. Я замер, вглядываясь. Лисья голова, вырезанная мной из цельного куска дуба и покрытая защитным лаком, казалось, светилась изнутри, и в этом свете мне почудилось что-то зловещее.

Первая мысль была — проклятие. Кто-то пытается наслать порчу на мой дом, на мою семью, на мою кузню. Я рванулся к обелиску. Обелиск не горел, не дымился, не рассыпался в труху. Он просто светился, и свет этот исходил откуда-то из глубины дерева. Я осторожно прикоснулся к поверхности обелиска ладонью. Дерево было теплым, даже горячим, но не обжигало. После я быстро добежал до кузни и вернувшись попытался считать магический фон с помощью своей старой лупы-индикатора, которую всегда носил с собой в кармане кожаного фартука. Вместе со мной, завидев моё необычное поведение, прибежал любопытный лисенок, а за ним и Сил. Лупа показывала мощный, но крайне нестабильный поток энергии, который шел от гидротурбины через подземные провода к обелиску. Энергия пульсировала, скакала, её уровень то резко взлетал, то так же резко падал, и в этом хаосе я не сразу смог разглядеть закономерность.

А потом загорелся соседний обелиск. Он вспыхнул так же внезапно, с тем же тревожным оранжевым отливом, и я услышал, как энфилд тревожно заскулил. Я выругался сквозь зубы и бросился туда. Аэрон жался ко мне, его крылья были прижаты к телу, шерсть на загривке встала дыбом, а глаза, обычно веселые и любопытные, сейчас были полны страха. Сил, черная фелидка, стояла рядом, выгнув спину и шипя на обелиск, словно настоящая кошка на змею. Я быстро успокоил обоих, погладив Аэрона по голове и почесав Сил за ухом, а затем снова достал лупу и принялся за тщательное, методичное исследование.

На этот раз я действовал медленнее, внимательнее, не поддаваясь панике. Я проверил каждый провод, каждое соединение, каждый магический контур, который шел от гидротурбины к обелискам, а от них — к дому, кузне и бане. Провода были целы, изоляция не повреждена, все метки, которые я ставил для стабилизации потока, работали исправно. И тем не менее, обелиски продолжали светиться, и я чувствовал, что где-то в моей идеальной, продуманной до мелочей системе есть какой-то фундаментальный изъян.

Ответ нашелся, когда я, уже порядком уставший и раздраженный, решил посмотреть на поток маны через лупу максимально внимательно. Я направил её на провод, что шел на следующий не горящий тотем, а затем перевел на провод от гидротурбины (ГДС). И тут меня осенило. Мана от ветряка имела характерный сероватый оттенок, похожий на цвет грозового неба или пыли, поднятой сухим ветром. Она текла ровно, спокойно, с легким серебристым мерцанием по краям. А мана от гидротурбины была голубоватой, как вода в чистом лесном озере, с бирюзовыми и лазурными искрами, которые вспыхивали и гасли в такт вращению турбины. Два потока, две стихии, две немного разные по своей природе энергии, которые я, в своей наивности, попытался объединить в одну сеть, даже не задумавшись о том, что они могут конфликтовать друг с другом.

С натяжкой это было как смешать масло и воду, как попытаться заставить огонь и лед сосуществовать в одном очаге. Природные духовные частицы, которые несли в себе обе мои станции, имели разные атрибуты, разную частоту, разную… Я даже не мог подобрать правильного слова. Они были слегка чужды друг другу, и когда два потока встречались в магических каналах моих обелисков, они не сливались в единую гармоничную энергию, а вступали в борьбу, в конфликт, который и вызывал этот тревожный оранжевый свет и перегрев дерева. Мне повезло, что обелиски не взорвались и не загорелись по-настоящему. Но если я ничего не предприму, рано или поздно вся моя энергосистема выйдет из строя, и хорошо, если дело ограничится только парой испорченных обелисков. И тут же, как только я об этом подумал вначале один тотем, а затем и другой по-настоящему загорелись, прервав на себе общую энергосеть, разъединив её на две отдельные части. На время я пока законсервировал свою ГДС.

Письма из дома всегда приходили раз в месяц, иногда накапливаясь по две-три штуки за раз, когда караван Василия Федоровича пропускал рейс по каким-то причинам и добирался до Зорени, а потом и обратно до Аргониса через короткую цепочку врат и осколков лишь через месяц. Но в этом месяце меня сильно удивили, ведь был уже ноябрь, а значит писем больше быть не должно где-то до конца весны.

После обеда я как раз возился в кузне, перебирая очередную партию бронзовых заготовок для перстней (Гракх с Ургом Варгом уже освоили базовую ковку и теперь помогали мне с рутиной, пока я сосредотачивался на более сложных зачарованиях, Скарлетт же обычно занималась полировкой, а особо ей нравилось заниматься резьбой всяких мелких ювелирных деталей), когда в дверях появился Василий собственной персоной. Это было необычно: купец редко заходил лично, предпочитая отправлять посыльных или дожидаться меня в лавке «Эхо Магии» либо же в таверне «Золотой Якорь» ближе к вечеру. А тут он стоял на пороге кузни, в своём неизменном дорожном плаще из плотной тёмно-синей шерсти с серебряной фибулой в виде перекрещённых стрел, и держал в руке небольшой конверт из грубой сероватой бумаги, какой пользуются в деревнях.

— Письмо тебе, Яр, — сказал он, протягивая конверт. — Да не обычное, не с караваном. Парнишка один из твоих краёв привёз. На санях до зореньских врат, а там отвязал сани, взял лишь лошадь и прямиком в столицу. Сказал, срочное.

Я вытер руки о кожаный фартук, чувствуя, как сердце пропустило удар. Срочное письмо из дома — это почти всегда дурной знак. Всякое могло случиться: от болезни до нападения тварей, что иногда прорывались через внешний периметр монолитов. Василий, заметив моё волнение, ободряюще хлопнул меня по плечу.

— Да не хмурься ты так, парень. Вести, судя по лицу посыльного, добрые. Он, когда конверт передавал, аж светился весь, будто сам жениться собрался. Ну, или родня у него женится. Что-то в этом роде.

Я развернул письмо тут же, не отходя от верстака. Почерк отца — размашистый, немного корявый, с характерным наклоном вправо и петлями на строчных буквах, которые мама всегда ругала за неразборчивость. Но я-то его узнаю из тысячи.

'Здравствуй, сынок!

Пишу тебе с радостной вестью, которую мы с матерью долго ждали и уже почти потеряли надежду, но, видно, боги услышали наши молитвы. А может, и не боги вовсе, а те самые колечки, что ты нам прислал, — кто ж теперь разберёт? Мать твоя, Анастасия, на сносях. Повитуха говорит, всё хорошо, срок — к весне, ближе к апрелю-маю. Так что готовься, Яр, станешь старшим братом!'

Дальше шли подробности: как мама переносит беременность (хорошо, но много спит и стала сентиментальной до слёз по любому поводу), как деревенские реагируют (по-разному, но в основном радостно). Но я уже не читал, а скорее жадно впитывал каждое слово, перескакивая со строчки на строчку и возвращаясь к началу.

Я буду братом.

Эта мысль пульсировала в голове, вытесняя всё остальное: и заботы о кузне, и предстоящий фестиваль, и даже тревогу о деньгах, которые таяли на моих изысканиях каждый день. Я буду братом! Не просто званым братом для Ани, которую я принял как родную и которую родители полюбили, как дочь, а настоящим, кровным старшим братом для нового человечка, который появится в нашей семье.