Я перечитал письмо ещё дважды, уже спокойнее, вглядываясь в детали. Отец писал, что снег в наших краях выпал рано, ещё в конце октября, и теперь дороги завалило так, что до весны ни проехать, ни пройти. Именно поэтому они не могли прислать письмо раньше, но повезло с одним из местных охотников, который собирался в столицу в сопровождении ещё двух деревенских ребят по каким-то своим делам и согласился захватить весточку.

— Ну что, хорошие вести? — спросил Василий, который всё это время терпеливо ждал, прислонившись к дверному косяку и рассматривая разложенные на верстаке заготовки.

— Мама беременна, — ответил я, и голос прозвучал как-то глупо, по-детски, но мне было всё равно. — У меня будет брат. Или сестра. Пока неизвестно, но будет!

Василий расплылся в улыбке, отчего его окладистая рыжеватая борода заколыхалась.

— Поздравляю, парень! Это ж какое-дело-то! Ну, теперь понятно, чего тот охотник такой довольный был — видать, не каждый день такие новости развозишь. — Он хитро прищурился. — Надеюсь, ты не забудешь старого купца, когда будешь заказывать подарки для младшего братика или сестрички?

— Не забуду, Василий Федорович, — усмехнулся я. — Но сначала мне нужно будет до них добраться. Весной, как только дороги подсохнут. Вторая половина апреля, не раньше.

Вскоре вечером, когда кузня опустела и подмастерья разошлись отдыхать, я сидел на кухне с Аней и Скарлетт, и мы втроём пили травяной чай, Аэрон уже дремал с Сил наверху. Точнее, пили мы с Аней, а Скарлетт возилась у печи, помешивая что-то в большом чугунном котелке — кажется, очередную порцию своего фирменного рагу с крольчатиной и кореньями, которое её научила готовить моя сестра совсем недавно, и которое она готовила с таким остервенением, будто от этого зависела судьба мира.

Я протянул Ане письмо и молча наблюдал, как она читает. Сперва её брови нахмурились: видимо, как и я, она испугалась дурных вестей. Потом глаза расширились, а губы дрогнули в улыбке. Она дочитала до конца, аккуратно сложила письмо и вернула его мне.

— Яр, это же замечательно! — сказала она, и в голосе её прозвучало столько искренней радости, что у меня потеплело на душе. — Анастасия, матушка твоя… она так долго этого ждала. Помнишь, она мне рассказывала, когда я только приехала? Что они со Степаном уже и не надеялись, что боги дадут им второго ребёнка.

— Помню, — кивнул я. — Она тогда ещё говорила, что, может, оно и к лучшему, потому что одного меня хватает за глаза. — Я усмехнулся. — А теперь, видишь, боги передумали. Или не боги. Отец пишет, что, возможно, мои колечки помогли. Те, что я им отправлял с письмами. Помнишь, я рассказывал? Хотя скорее все это те мои обручи, что я оставил им перед тем как мы от них уехали и вернулись в столицу.

Аня кивнула и задумчиво отхлебнула чаю. Колечки, о которых шла речь, были постоянными спутниками моих писем для родных. Я специально выбрал бронзу, а не золото, и самые скромные камни (крошечные яшмы, хризолиты, гранаты), чтобы родители не привлекали лишнего внимания. Деревня наша стояла на небольшом осколке, на отшибе от основных торговых путей, и через посёлок то и дело проходили самые разные люди: охотники, авантюристы, бродячие торговцы, а иногда и откровенно сомнительные личности, которые могли бы позариться на дорогие украшения. Местные жители, конечно, в большинстве своём были людьми простыми и честными, но зависть — чувство тёмное и непредсказуемое, особенно в маленьких общинах, где все друг друга знают, и любая новость разносится быстрее ветра.

Я не хотел подвергать родителей риску. Золотые перстни с крупными алмазами и рубинами — это, конечно, замечательно, но они кричат о богатстве, а кричать о богатстве в деревне на отшибе — всё равно что вешать себе на грудь табличку «ограбь меня». Бронза и яшма — другое дело. Вещи добротные, полезные, но скромные, не бросающиеся в глаза. Никто не позарится, никто не заподозрит, что это артефакты, а не просто дешёвые украшения.

Для мамы с отцом я в сумме отправил набор из двенадцати тонких бронзовых колечек. Каждое было зачаровано на «+1» к разным параметрам: ловкость, выносливость, удача, восприятие, здоровье, зоркость, сила. Камешки я подобрал самые мелкие и невзрачные: яшма, хризолит, цитрин, гранат, авантюрин: все размером с булавочную головку, вставленные в простые бронзовые гнёзда без всякой вычурной гравировки. Со стороны: обычные колечки, какие любая крестьянка может купить на ярмарке за пару десятков медяков.

Для отца же я отдельно изготовил «Пояс Силы Великана» — широкий кожаный ремень с бронзовыми бляшками, каждая из которых несла на себе чары силы «+6» и выносливости «+3». Бляшки были украшены простым геометрическим узором: никаких рун или гербов, ничего, что могло бы выдать магическую природу предмета. Пара яшмовых вставок (опять-таки, скромных размеров и тусклого оттенка) завершали работу. Пояс выглядел как добротная, но небогатая вещь, какую мог бы носить любой деревенский кузнец или плотник. И это было именно то, что нужно: полезный артефакт, который не привлечёт внимания.

Заряжать их было чем, перед отъездом я оставил им зарядное устройство с примитивным ветряком на крыше. Также я на всякий случай написал подробную дублирующую инструкцию, как ими пользоваться с одной из первых посылок и отдельное с кольцами на удачу, что требовалось заряжать каждый день. Отец, конечно, не маг, но с простым устройством справится: там и делать-то нечего, просто положить кольцо, обруч или пояс на зарядную платформу на ночь. Дублирующую инструкцию я написал на двух листах, крупными буквами, с рисунками: специально для отца, который читал медленно и не очень уверенно.

И вот теперь отец пишет, что, возможно, именно эти колечки помогли маме забеременеть. Я не знал, так ли это на самом деле (магия здоровья и удачи вообще штука тонкая и плохо мной изученная), но если это правда, то я был рад вдвойне. Значит, мои артефакты точно не просто делают людей сильнее или быстрее, но и могут менять что-то глубинное, на уровне тела и жизни. Это было… важно.

— Я хочу навестить их весной, — сказал я Ане, отставляя кружку с остывшим чаем. — Как только снег растает и дороги схватятся. Во второй половине апреля, самое раннее. Раньше — смысла нет, только лошадей мучить.

— Конечно, — кивнула Аня. — Я поеду с тобой.

Я посмотрел на неё. Она сидела напротив, обхватив кружку обеими ладонями, и смотрела на меня своими спокойными глазами. После всего, что мы пережили вместе (после пожара в кузне, после нападения «Братьев Грязные Лапы», после гибели Григория, после нападения на нас в Зорени, после истории с гоблинами в лесу и недавних грабителей), она стала мне уже десять раз по-настоящему родным человеком. Не просто другом, не просто помощницей в лавке, а званой сестрой, которую мои родители приняли как родную дочь.

— Ты уверена? — спросил я. — Дорога дальняя, через пару врат, и не самая безопасная.

— Я уверена, — твёрдо ответила она. — Я соскучилась по дяде Степану и тёте Анастасии. Они… — она на мгновение запнулась, подбирая слова, — они ведь приняли меня, когда мне было совсем плохо. Помнишь, когда я только приехала? После того, что случилось с моей семьёй? Они ведь могли просто поселить меня где-нибудь и забыть, но они не забыли. Они каждый вечер разговаривали со мной, кормили, расспрашивали о моей жизни. Твоя мама даже научила меня вязать, помнишь?

Я помнил. Это было в первые дни после приезда Ани, когда она ещё почти не разговаривала и вздрагивала от каждого громкого звука. Мама тогда усадила её за стол, дала в руки спицы и клубок сине-серой овечьей шерсти, и они просидели так несколько вечеров подряд. Аня вязала молча, сосредоточенно, а мама рассказывала ей о всяких пустяках: о погоде, о соседях, о том, какой у нас будет урожай тыквы в этом году. И постепенно Аня оттаивала, начинала улыбаться, а потом и сама стала расспрашивать маму о том о сём. Вот так, за вязанием и неспешными разговорами, они и сблизились. А я получил свой свитер.