Повозка свернула на одну из широких улиц, ведущих к кварталу Старых Стен. Здесь было уже совсем тихо: дневная суета улеглась, лавки закрылись, ставни на окнах домов были плотно затворены, и лишь редкие прохожие попадались нам навстречу, спеша по своим делам, закутавшись в плащи и надвинув на глаза капюшоны. В окнах кое-где ещё горел свет: тёплый, жёлтый, живой, и от этого улица казалась уютной, почти домашней, несмотря на холодный осенний ветер, гулявший между домами.

Я посмотрел на небо. Оно было ясным, усыпанным звёздами: теми самыми голубыми звёздами, что каждую ночь загорались на небесной тверди, медленно двигаясь по своим орбитам. Я до сих пор не знал, что они такое: души великих умерших, как считали жрецы? Далекие солнца, вокруг которых вращаются другие миры, как было в моем старом мире? Или что-то совсем иное, что не способен постичь человеческий разум? А может быть просто проекция на куполе этого странного островного мира? Хотя я сам и не видел бездны, не мог понять, что это и существует ли оно вообще…

Сейчас, глядя на их холодное, равнодушное мерцание, я думал о том, что где-то там, за пределами обитаемой части нашего осколка, за монолитами, лежит бездна, полная чудовищ. И где-то там, в глубоких шахтах и заброшенных каменоломнях, рождаются дикие големы, элементали, состоящие из камня, земли, лавы и даже алмазов. Существа, которые не были ни живыми, ни мёртвыми, но обладали собственной волей и собственной, пусть и примитивной, душой?

Интересно, подумал я, можно ли приручить такого элементаля? Не запереть в «кандалы», не поработить, а именно приручить, как приручают дикую лошадь или того же энфилда? Может просто договориться и вести переговоры, сделки, торговлю? Или они слишком чужды для этого, слишком далеки от всего живого и мирского, чтобы понимать такие вещи, как доверие, преданность, сотрудничество? Арабелла Шелл, кажется, упоминала что-то такое в своей книге: случаи, когда элементали, особенно мелкие, земляные, проявляли нечто вроде любопытства по отношению к людям, шли на контакт, даже помогали рудокопам. Или то были маги-элементалисты, что могли их укротить и приручить на время? Надо будет почитать подробнее…

«Дикие големы природные элементали земли и их разновидности» — Арабелла Шелл

На следующий день Аня обратилась ко мне, когда я уже доедал вторую порцию тушёной баранины с чечевицей: после четырёх часов непрерывной ковки организм требовал своё, и я уплетал обед с аппетитом, Гракх с Ург Варгом не отставали. Она присела рядом, поправила выбившуюся из косы русую прядь и посмотрела на меня тем особенным взглядом, который я уже научился распознавать: взгляд означал, что сейчас последует серьёзный разговор, к которому она готовилась не один день.

— Яр, — начала она, чуть помявшись и потеребив край рукава своего зелёного платья, — я давно хотела поговорить с тобой об одном деле. Только ты всё время занят: то заказы, то фестиваль, то книги эти твои бесконечные, то опыты с кристаллами. А дело-то простое, житейское. Понимаешь, я про огород.

Она замолчала, будто собираясь с мыслями, и я отложил ложку, давая понять, что полностью в её распоряжении. За длинным дубовым столом сидели наши: Гракх с Сергеем о чём-то негромко переговаривались, обсуждая утреннюю плавку, Ург Варг сосредоточенно поглощал свою увесистую порцию, держа миску обеими лапищами, а Скарлетт в сером платье с синей оторочкой, аккуратно вытирала тарелки после общей трапезы. Атль уже давно доел и пошел воспользоваться обеденным перерыв, чтобы окунутся в наш прудик и это в конце осени: все-таки он сильно отличался от Гракха. За окном, в распахнутые ставни которого лился полуденный свет от большого жёлтого кристалла, было видно, как ветер гоняет по двору сухие листья: уже рыжие, багряные, золотые. Ноябрь вступал в свои права, хотя и был похож лишь на обычный сентябрь.

— Огород? — переспросил я, хотя прекрасно понял, что она имеет в виду: просто хотел, чтобы она высказалась до конца.

— Да, огород. Свой. — Аня оживилась, глаза её, серые с зеленоватыми искорками, заблестели. — Ты только посмотри: у нас три акра земли, Яр. Три акра! Это ж сто двадцать соток. Мы владеем целым полем, а используем от силы тридцатую часть — кузня, дом, сарай/конюшня, баня, колодец, да и всё. Остальное пустует, зарастает сорняком да чертополохом. Я уж молчу про то, что это просто… не по-хозяйски.

Она взяла со стола плетёную корзинку с хлебом, машинально поправила в ней льняную салфетку, расшитую васильками (подарок матушки Серафимы, соседки) и продолжила:

— Закупать продовольствие у соседей или, того хуже, на столичном рынке — это ж разорение, Яр. Ты цены-то видел? Мешок картошки — серебряник! А то и три, если брать сладкую! А просо? А лук с морковью? А зелень к столу? Я понимаю, что деньги у нас водяться. Но… да и вообще — своё, оно и есть своё. Свежее, вкусное…

Она говорила горячо, убеждённо, и я видел, что эта мысль зрела в ней давно, возможно, с самого первого дня, как мы переехали на хутор. Аня вообще была девушкой практичной, несмотря на свою тягу к лесу, зверям и всем этим егерским штучкам. Практичность у неё была в крови, доставшаяся, видимо, от матери или отца.

— Это ещё не всё, — добавила она, чуть понизив голос и наклонившись ко мне ближе, так что я уловил запах трав, которыми она ополаскивала волосы (ромашка, мята и что-то ещё, кажется, зверобой). — Ты знаешь, я не то чтобы сильно набожна, не чета тем же сёстрам из храма Скареры, но… Яр, пустующая земля — это не просто «не по-хозяйски», это почти кощунство, настоящее кощунство. Земли пригодной — мало. Каждый клочок на счету. Когда тут проезжают люди или соседи мимо проходят нашего участка, я вижу, как люди смотрят на наш пустырь за оградой. Они не говорят ничего, но взгляды эти… осуждающие.

Я задумался. Аня была права, и не только в практическом смысле. Она затронула тему, которая действительно была краеугольным камнем всего жизненного уклада на мирах-осколках. Я вспомнил свои уроки географии этого мира, что сам себе устраивал: те скупые сведения, что удалось почерпнуть из книг в Библиотеке Висячих Садов и из разговоров с тем же Элиасом.

Сами осколки, эти парящие в бездне острова, были невелики. Самый крупный из ближайших обитаемых, на котором располагался одноименный Аргонис, имел в поперечнике около ста — двууста километров. Но это — гигант. Большинство же осколков были куда скромнее: десять, двадцать, тридцать километров. И даже на этих клочках суши пригодной для жизни земли было не так уж и много. Во-первых, сеть монолитов, та самая, что защищала миры от порождений бездны, проходила не по самому краю острова, а на некотором удалении от него. Всё, что оставалось снаружи, за каменными стелами — это запретная территория, где хозяйничали монстры, демоны и прочие твари, о которых лучше было не думать на ночь. А это — примерно треть, а то и половина всей площади осколка.

Во-вторых, вблизи самих монолитов и порталов существовали так называемые «зоны отчуждения» — полосы шириной от двухсот до пятисот метров, где не селились люди и не пасли скот. Причина была проста и страшна: те, кто оставался там надолго, начинали болеть. Сперва лёгкое недомогание, головные боли, тошнота. Потом — бессонница, кошмары, галлюцинации. А спустя месяцы или годы — мутации. Я читал об этом в трактате «О природе ауры защитных стел», который нашёл в библиотеке: у людей, живших слишком близко к монолитам, рождались дети с лишними пальцами, с глазами разного цвета, с костяными наростами на теле, иногда с врождёнными магическими способностями, которые, впрочем, почти всегда приводили к безумию и ранней смерти. Животные мутировали ещё быстрее: у коров появлялись дополнительные конечности, у овец — волчьи клыки, у кур — зачатки рогов. Всё это живо напоминало мне рассказы и мифы о радиации из моего старого мира, но с поправкой на местную, магическую природу явления. Монолиты, как я уже знал, были не просто камнями: они были артефактами древней, забытой цивилизации, работающими на принципах, которые даже магистры Академии понимали лишь отчасти. И их защитное поле имело свою цену.