Линь Шэн кивнул, и в этом кивке было что-то окончательное, бесповоротное.

— Тогда мы должны поговорить с монахом, — сказал он. — Вместе. Ты, я и этот человек. И если он не сможет объяснить, почему у него на руке была кровь, он покинет этот дом. И пусть идёт к своему Чжан Вэю.

Екатерина смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло, смешанное с облегчением. Он был с ней. Он был на её стороне. И впервые за долгое время она верила, что они смогут победить.

Они вышли в коридор вместе, и она шла рядом с ним, поддерживая его под руку, а за ними следовал молодой стражник с твёрдым лицом и готовым свидетельством.

Когда они подошли к двери монаха, Линь Шэн остановился и повернулся к Екатерине.

— Ты готова? — спросил он тихо.

— Я готова, — ответила она. — Я всегда была готова.

Он кивнул и постучал в дверь.

ГЛАВА 19. Разговор у сакуры

Допрос монаха длился недолго. Когда стражник, молодой и серьёзный, повторил свои показания перед Линь Шэном и несколькими старшими воинами, лицо монаха не изменилось — он стоял с таким видом, словно его обвиняли в том, что он съел лишний кусок хлеба за ужином.

— Кровь? — переспросил он, когда стражник закончил. — Да, была. Я зарезал курицу для утреннего отвара. Я думал, это очевидно.

Он посмотрел на свои руки с лёгкой, снисходительной улыбкой, и Екатерина почувствовала, как внутри неё закипает холодная ярость. Он врал так легко, так естественно, словно репетировал эту сцену сотни раз.

— Курица? — переспросил Линь Шэн, и в голосе его послышалось сомнение. — Вы зарезали курицу в кладовой? Где нет ни одной курицы?

— Я вышел во двор, — монах пожал плечами. — Я не помню. Дела много, забот много. Вам стоит спросить у вашего слуги, что он делал в кладовой так рано, когда никто не должен был там быть.

Екатерина шагнула вперёд, чувствуя, как гнев поднимается в груди, но Линь Шэн остановил её коротким жестом. Он не видел её, но он чувствовал, что она готова броситься на монаха.

— Чун лежит без сознания, — сказал Линь Шэн ровно. — Он не может ответить на ваши вопросы. Но мой стражник видел вас. И я склонен верить ему, а не вам.

— Вы не можете доказать, что я сделал это, — голос монаха стал твёрже, в нём появились стальные нотки. — И вы не можете выгнать меня, потому что тогда печать на руке этой женщины убьёт её. Я — единственный, кто знает, как снять проклятие. И я останусь здесь, пока вы не решите, кто вам дороже — ваш верный слуга или ваша собственная жизнь.

Екатерина видела, как Линь Шэн сжал трость так сильно, что побелели костяшки. Он колебался, и она понимала, почему. Монах ударил в самое слабое место — его страх за неё. И этот страх парализовал его, не давая действовать так, как он хотел.

— Уходите, — сказал Линь Шэн наконец, и голос его звучал глухо, словно он выдавливал слова из себя. — Вы останетесь в этом доме, но я запрещаю вам приближаться к кому-либо из моих слуг. И если я узнаю, что вы снова подняли руку на кого-то из них, я прикажу отрубить вам руки, даже если это будет стоить мне жизни.

Монах поклонился с холодной учтивостью и вышел, бросив на Екатерину короткий, насмешливый взгляд. Она смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри закипает отчаяние. Он снова победил. Он снова ушёл безнаказанным, потому что у них не было доказательств, и потому что он держал их всех на крючке своим обещанием снять проклятие.

Когда дверь за ним закрылась, Екатерина подошла к Линь Шэну и взяла его руку в свои.

— Он лжёт, — сказала она тихо. — Он не знает, как снять проклятие. Он просто использует это, чтобы остаться в доме.

— Я знаю, — ответил он, и голос его был усталым, почти безжизненным. — Но я не могу рисковать. Если есть хоть один шанс, что он говорит правду... если есть хоть один шанс, что он может спасти тебя...

— Он не может спасти меня, — перебила она. — Единственный, кто может спасти меня — это я сама. И ты. Мы вместе.

Он молчал долго, и она чувствовала, как дрожит его рука в её ладони. Потом он медленно кивнул и сжал её пальцы.

— Мы вместе, — повторил он. — Ты права.

Они вышли во двор, и Екатерина помогла ему дойти до скамьи под сакурой. Дерево почти полностью потеряло цвет — лепестки осыпались, устилая землю тонким розовым ковром, и только несколько уцелевших веток ещё держали последние цветы. Воздух был прохладным и чистым, пахло мокрой землёй и увядающей зеленью.

Они сидели в тишине, и она чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как он постепенно отпускает напряжение. Он не говорил, и она не нарушала тишину, давая ему время прийти в себя.

— Катя, — сказал он наконец, и голос его был мягче, чем она ожидала. — Ты помнишь, как мы впервые встретились? Не как служанка и господин, а как... ну, ты понимаешь.

Она улыбнулась, хотя он не мог видеть её улыбки.

— Как кошка и слепой генерал, — сказала она. — Да, помню. Ты назвал меня бродячей и хотел выгнать.

— А ты запрыгнула ко мне на грудь и заставила себя гладить, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти мальчишеское. — Ты была наглой кошкой.

— Я была замёрзшей кошкой, — поправила она. — Разница есть.

Он рассмеялся — тихо, хрипло, но искренне. Этот смех был таким редким, что она почувствовала, как внутри неё разливается тепло.

— Я бы хотел увидеть тебя той ночью, — сказал он, и голос его стал серьёзнее. — Я бы хотел увидеть, какой ты была. Я представлял это сотни раз — твоё тепло, твою мягкость. Но я никогда не знал, правильно ли я представляю.

— Ты представляешь правильно, — ответила она. — Но я рада, что ты видишь меня сейчас. Не как кошку, не как служанку, а как человека.

— Я вижу тебя, — сказал он, и в голосе его была такая теплота, что у неё перехватило дыхание. — Я вижу тебя не глазами, но я вижу тебя. Ты — та, кто вернула мне жизнь. Ты — та, кто вернула мне надежду. Ты — та, ради кого я готов бороться.

Она сжала его руку, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Она не плакала с тех пор, как попала в этот мир, но сейчас слёзы текли сами собой, и она не могла их остановить.

— Я тоже готова бороться, — сказала она. — Ради тебя. Ради нас.

Он повернулся к ней и протянул руку, нащупал её лицо, провёл пальцами по щеке, стирая слезу.

— Не плачь, — сказал он тихо. — Мы победим. Я обещаю тебе.

Они сидели в тишине, и ветер шевелил последние лепестки сакуры, срывая их и унося вдаль. Казалось, что время остановилось, и только этот момент, этот покой имел значение. Но тишину нарушил звук шагов — кто-то быстро шёл по двору, приближаясь к ним.

Екатерина подняла голову и увидела одного из стражников. Он выглядел взволнованным, но сдерживал себя, ожидая, пока господин обратит на него внимание. Заметив его, Линь Шэн поднял голову и кивнул, разрешая говорить.

— Господин, я должен вам доложить, — сказал стражник, подходя ближе и понижая голос. — Сегодня утром я видел монаха у восточной стены. Он разговаривал с кем-то, кого я не разглядел. Я не хотел верить своим ушам, но я слышал отчётливо: он сказал, что Чжан Вэй будет у ворот через два дня.

Екатерина почувствовала, как внутри всё холодеет, и взглянула на Линь Шэна. Его лицо оставалось спокойным, но пальцы, лежащие на трости, сжались.

— Ты уверен, что слышал правильно? — голос его был ровным, без лишних эмоций.

— Я слышал это собственными ушами, господин, — твёрдо ответил стражник. — Я не хочу, чтобы они застали нас врасплох.

Линь Шэн медленно кивнул. Он молчал несколько мгновений, и тишина эта была тяжелее любых слов. Потом он поднялся, опираясь на трость.

— Собери всех воинов, — сказал он. — И слуг. Всех. Через час во внутреннем дворе.

Стражник поклонился и быстро вышел, а Линь Шэн повернулся к Екатерине. Она видела, как он напряжён, как его лицо стало жёстче, но в этом напряжении не было страха — только решимость.

— Это то, чего я боялся, — сказал он. — Но теперь, когда я знаю, когда у нас есть время... я чувствую себя спокойнее. Мы можем подготовиться.