Екатерина отступила от окна и быстро вернулась в галерею, где схватила тряпку и принялась тереть пол с таким ожесточением, словно хотела стереть само присутствие этой женщины из дома. Она слышала, как Мэйлинь прошла по коридору — шаги её были лёгкими, почти неслышными, но Екатерина знала, что это она, чувствовала её приближение, как зверь чувствует опасность. И когда тень упала на пол рядом с ней, она подняла голову и встретилась взглядом с Сун Мэйлинь.

Мэйлинь остановилась в двух шагах от неё и смотрела сверху вниз, и в её взгляде не было ни любопытства, ни злобы — только лёгкое, почти скучающее презрение, как у человека, который рассматривает насекомое, случайно заползшее на его дорогу. Она окинула Екатерину взглядом с головы до ног — её простую тёмную одежду, мокрые руки, передник, испачканный водой, — и на её губах появилась тонкая, едва заметная усмешка.

— Ты кто? — спросила она, и голос её звучал ровно и холодно, как зимний ветер.

— Мо, госпожа, — ответила Екатерина, опуская глаза, потому что знала, что в этом мире служанка не должна смотреть в глаза госпоже, и внутри её всё кипело от унижения, но она держала себя в руках.

— Мо, — повторила Мэйлинь, и в голосе её послышалась насмешка. — Странное имя. Странная одежда. Ты новенькая?

— Да, госпожа.

— И что же ты делаешь в этом доме?

— Работаю, госпожа.

Мэйлинь коротко и жестко усмехнулась и сделала шаг вперёд, и Екатерина почувствовала запах её духов, сладких и приторных, как гниющие цветы, и этот запах смешивался с той чёрной копотью, которую она счищала с вещей, и она вдруг поняла, что это был тот же запах, что и на отравленных предметах из сундука, и её пробрала дрожь.

— Ты плохо моешь, — сказала Мэйлинь, указывая на угол пола, где Екатерина уже проходила тряпкой дважды. — Здесь грязь. Переделай.

И она прошла мимо, не оборачиваясь, оставив после себя шлейф сладковатого запаха и чувство унижения, от которого Екатерина сжала тряпку в кулаке так сильно, что побелели костяшки. Она смотрела в спину уходящей Мэйлинь, на её идеальную причёску и дорогой шёлк, и внутри неё закипала холодная злоба, смешанная с презрением, потому что она знала, что эта красивая женщина с ледяными глазами была убийцей — не в том смысле, что держала меч, а в том, что разрушала души, и она делала это с улыбкой.

Она заставила себя перемыть угол, который Мэйлинь назвала грязным, хотя он был безупречно чист, и когда она закончила, вышла в коридор, где столкнулась с Чуном, который нёс поднос с чайной утварью, и лицо его было красным от напряжения. Он остановился, перевёл дух и сказал, что Мэйлинь приказала подать чай в восточной гостиной, и чтобы Екатерина отнесла его, потому что остальные служанки заняты. Она взяла поднос, чувствуя, как руки дрожат, и пошла в гостиную, где ждала Мэйлинь, и сердце её колотилось где-то в горле, потому что она знала, что эта встреча не будет последней.

Она вошла в гостиную и поставила поднос на низкий столик перед Мэйлинь, которая сидела на подушках, развалившись с таким видом, словно была здесь хозяйкой всю свою жизнь, и даже не взглянула на неё, когда та наливала чай. Екатерина протянула чашку, и Мэйлинь взяла её кончиками пальцев, поднесла к губам, сделала глоток, и в этот момент чашка словно выскользнула у неё из рук — упала на пол и разбилась с тонким, пронзительным звоном, разлетевшись на осколки, а горячий чай разлился по деревянному полу и обжёг Екатерине ногу через тонкую ткань обуви.

— Ты что, слепая? — голос Мэйлинь прозвучал ледяно и громко, так что служанки в коридоре замерли и затаили дыхание. — Ты даже чай не можешь подать как следует? Неуклюжая, безрукая дура.

Екатерина стояла, глядя на осколки, и чувствовала, как горячий чай впитывается в её юбку и обжигает кожу, но она не шевелилась, потому что знала — Мэйлинь сделала это нарочно, она специально уронила чашку, чтобы унизить её, чтобы показать, кто здесь хозяйка, и если она сейчас скажет хоть слово, если позволит себе хотя бы вздохнуть, эта женщина использует это против неё. Она опустилась на колени и начала собирать осколки, чувствуя, как пальцы дрожат, а внутри закипает такая злоба, какой она не чувствовала никогда в жизни, и она прикусила губу, чтобы не закричать.

— Убирайся, — сказала Мэйлинь, отворачиваясь, как от надоевшей мухи, и Екатерина поднялась, поклонилась и вышла, не оглядываясь, чувствуя, как её трясёт от унижения и ярости.

Она добежала до своей каморки, захлопнула дверь и прислонилась к стене, и только тогда позволила себе выдохнуть. Нога горела от ожога, пальцы были порезаны осколками, но боль физическая была ничем по сравнению с тем, что она чувствовала внутри — холодной, жгучей ненавистью к этой женщине, которая приехала в его дом, чтобы издеваться над теми, кто пытается его спасти, которая отравляла его вещи, а теперь унижала его слуг, и она стояла, прижимаясь спиной к холодной стене, и клялась себе, что не позволит этой женщине сломать его снова.

Глава 12. Тень в ночи

Всю оставшуюся часть дня Екатерина избегала Мэйлинь. Она ушла в кладовую, закрылась там и работала до темноты, очищая одну вещь за другой, и каждое движение скальпеля, каждый слой копоти, счищенный с дерева, возвращал ей спокойствие, потому что, когда она работала, она не думала о том, как чашка разбилась у её ног и как Мэйлинь смотрела на неё с презрением. Она думала о Линь Шэне, о том, как он сидит в своих покоях и даже не знает, что его бывшая невеста вернулась, чтобы терзать его слуг и, возможно, его самого. Она думала о том, что должна защитить его от этой женщины, и что единственный способ сделать это — понять, зачем Мэйлинь вернулась на самом деле.

Когда солнце село и за окнами стало темно, она вышла из кладовой, прошла на кухню, где тётя Лань уже ужинала в одиночестве, и та, увидев её, только покачала головой и сказала, что Мэйлинь весь день ходила по дому, придиралась к слугам, требовала, чтобы ей подали то, чего нет, и жаловалась Чуну на плохое обслуживание. «Она вернулась не с миром, — сказала тётя Лань, и голос её дрожал от старческой обиды. — Она вернулась, чтобы причинить боль. Я чувствую это».

Екатерина молча кивнула, взяла миску с кашей, но есть не могла — кусок не лез в горло, потому что внутри неё зрело решение, которое она приняла ещё в гостиной, когда чашка разбилась о пол. Она должна была узнать, зачем Мэйлинь приехала, что она задумала, и единственный способ сделать это — проследить за ней ночью, в облике кошки, когда все спят и стены не имеют ушей.

Она легла в своей каморке, но не спала — ждала, прислушиваясь к звукам за стеной, к шагам в коридоре, к голосам, которые затихали один за другим, пока в доме не наступила та особая тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда все спят и даже мыши затихают. И когда её пальцы начали зудеть, а кости ломиться, она не сопротивлялась, а, наоборот, ждала этого момента, и когда мир потерял цвет и она стала кошкой, то выскользнула из комнаты и побежала по тёмным коридорам туда, где выделили комнату для Мэйлинь — в западном крыле, подальше от покоев генерала, но достаточно близко, чтобы она могла наблюдать.

Она бежала бесшумно, прижимаясь к стенам, и каждый её шаг был беззвучным, как у настоящей тени, и когда она добралась до двери в комнату Мэйлинь, то замерла, прислушиваясь. За дверью было тихо — слишком тихо для того, чтобы женщина спала, и Екатерина прижалась ухом к щели между дверью и полом, и услышала голос — негромкий, почти шёпот, но отчётливый.

— ...ты уверен, что он не догадывается? — это был голос Мэйлинь, и в нём не было той надменной холодности, что днём, — теперь он звучал настороженно, почти испуганно.

И вдруг второй голос — низкий, хриплый, как у человека, который говорит сквозь плотную ткань или из глубины колодца. Екатерина не могла разобрать слов, только интонации, но сердце её забилось чаще, потому что она поняла — Мэйлинь говорила не с одной из служанок, не с Чуном, а с кем-то другим, кого в доме не было, и голос этот звучал странно, словно исходил из пустоты, из самой тьмы, что сгустилась в углах комнаты.