Екатерина взяла скальпель и начала аккуратно счищать грязь с краёв трещины, и работа пошла привычно, пальцы двигались сами, потому что она любила эту стадию, когда руки знают, что делать, а мысли блуждают где-то далеко, и она думала о Шэне, о том, как он сидел под сакурой и назвал её Катей, о том, как его пальцы дрожали, когда он гладил её в кошачьем обличье, и тут же одёрнула себя, мысленно обозвав дурой, потому что сейчас надо было работать, а не витать в облаках.

Она провела пальцем по внутренней стенке шкатулки, и вдруг пальцы наткнулись на что-то липкое, и она вздрогнула, потому что такого быть не должно — старое дерево должно быть сухим и шершавым, а не влажным и маслянистым. Она поднесла руку к свету и увидела на подушечках тёмный, почти чёрный след, который пах сладковато, но с примесью горечи, как прогорклое масло или старый лак, но не деревянный, а какой-то другой, чужой.

Она взяла ветошь, смочила её в своём реставрационном растворе, который всегда помогал в мастерской, и осторожно провела по внутренней стенке, но чёрная грязь не смылась, а только растеклась, въевшись глубоко в поры дерева, словно была частью его структуры, и это было странно, потому что она никогда не сталкивалась с такой стойкостью. Она попробовала другой растворитель, тот, что использовала для удаления старых клеев, но результат оказался таким же, и тогда она взяла скальпель, пытаясь соскоблить эту плёнку, но тонкая въевшаяся корка не поддавалась, и она поняла, что если продолжит, то повредит дерево, и тогда шкатулка будет потеряна навсегда.

Екатерина откинулась на пятки и долго смотрела на шкатулку, на трещину на стенке, на липкую чёрную плёнку внутри, на выпавшую инкрустацию, и что-то в этом было неправильное, не просто время, не просто небрежное обращение, а что-то другое, целенаправленное, словно кто-то специально хотел уничтожить эту вещь изнутри, сделать её негодной, сломанной до самого основания. «Это похоже на порчу», — подумала она, и внутри похолодело, потому что слово пришло само собой, из какого-то древнего инстинкта, который она не знала, что у неё есть, и она вдруг вспомнила слова Линь Шэна о том, как Сун Мэйлинь ушла от него, оставив его одного в темноте и боли, и её пронзила догадка, что всё это могло быть связано.

Она убрала шкатулку под топчан, решив, что завтра начнёт с чистого листа, но сон не шёл, и она лежала на соломенном тюфяке, глядя в тёмный потолок, и в голове крутились обрывки мыслей о Сун Мэйлинь, о невесте, которая ушла, о Шэне, который ослеп, и о вещах, покрытых чёрной липкой грязью, которую невозможно было отчистить. «У меня нет доказательств, — сказала она себе, — но я знаю, что это не просто так, и я должна узнать правду, потому что радинего я не могу остановиться».

И когда её пальцы начали зудеть, а кости ломиться, она не сопротивлялась, а только вздохнула с облегчением, потому что тело сжалось, мир потерял цвет, запахи стали острее, и она выскользнула из комнаты кошкой, побежала по тёмным коридорам к покоям генерала, и там было тихо, жаровня почти потухла, но воздух оставался тёплым и тягучим, а Линь Шэн спал, но не мирно, он метался на кровати, что-то бормотал и сжимал одеяло в кулаке.

Она запрыгнула на кровать, устроилась у его бедра, прижимаясь пушистым боком к его ноге, и он вздохнул, накрыл её рукой, сжал пальцы на её шерсти не больно, но крепко, и сквозь сон прошептал: «Мэйлинь… зачем ты… зачем ты…» И Екатерина замерла, потому что сердце её, или то, что у кошек считалось сердцем, забилось чаще, и она поняла, что он зовёт невесту во сне, но не с любовью, а с горечью и болью, и это было страшнее, чем если бы он звал её с тоской.

Она осторожно лизнула его запястье, там, где бился пульс, и он вздрогнул, но не проснулся, только рука на её спине сжалась чуть крепче, словно он искал опору во сне. Она лежала на его груди, слушала, как бьётся его сердце, и думала о чёрной липкой грязи внутри шкатулки, о том, как она въелась в дерево и как невозможно было её отчистить, и она не знала, что это такое, но знала одно — она должна узнать, должна понять, кто и зачем это делал, потому что это была не просто грязь, это была порча, и порча была направлена на него, на Шэна, на его дом, на его вещи, на его память.

«Я не знаю, что это такое, — думала она, прижимаясь носом к его рубашке, от которой пахло благовониями, лекарствами и чем-то тёплым, живым, — но я узнаю, я должна узнать, ради него, ради того, чтобы он перестал звать её во сне с такой болью». Она закрыла глаза и уснула, чувствуя, как его сердце бьётся ровно под её ухом, как его дыхание становится глубже и спокойнее, и за окном шумел ветер, а почки на старой сакуре набухали, готовясь лопнуть, и где-то далеко, за городской стеной, в ночи кралась опасность, но здесь, в этой комнате, было тихо и тепло, и она была рядом с тем, кто перестал быть для неё просто генералом и давно уже стал Шэном — человеком, которого она хотела спасти.

ГЛАВА 10. Яд в деталях

На следующее утро Екатерина проснулась раньше обычного, ещё до того, как Чун постучал в её дверь, и это было странно, потому что никогда раньше она не просыпалась сама — её всегда будил холод или голос главного слуги, — но сегодня её разбудила мысль о той маслянистой копоти, что въелась в дерево и не поддавалась ни одному из её растворов. Она села на топчане, поёжилась от утреннего холода и сразу полезла под топчан за шкатулкой, завернутой в тряпицу, и долго рассматривала тёмное дерево при тусклом свете масляной лампы, пытаясь понять природу этой субстанции, которая отказывалась исчезать.

Работа на кухне тянулась бесконечно долго — все её мысли были заняты шкатулкой и той липкой плёнкой, что не смывалась, — и она мыла посуду и чистила овощи механически, почти не замечая собственных движений. Тётя Лань поглядывала на неё с подозрением и несколько раз спрашивала, не заболела ли она, но Екатерина только качала головой и улыбалась, стараясь не выдать нетерпения. Когда наконец наступил полдень и основные работы были закончены, она попросила у Чуна разрешения снова пойти в кладовую, и он, удивлённый её рвением, но явно довольный, кивнул и даже сказал, чтобы она брала всё, что нужно, потому что господин Линь Шэн лично распорядился не отвлекать её от реставрации.

Она провела в кладовой почти три часа, перебирая вещи из сундука одну за другой, и каждая находка подтверждала её догадку. Ваза с трещиной, внутри которой обнаружилась та же маслянистая копоть, въевшаяся в глину. Шкатулка для украшений с выпавшими перламутровыми вставками и липким налётом на внутренней стенке. Старая чернильница с засохшей тушью, которая при ближайшем рассмотрении оказалась смешанной с чем-то тёмным и маслянистым. И даже свиток с каллиграфией, на котором проступили странные потёки, похожие на следы от какой-то жидкости. Все эти вещи были повреждены изнутри, и повреждения выглядели не как результат времени или небрежности, а как целенаправленная работа — кто-то специально втирал эту тёмную субстанцию в каждую трещину, в каждый стык, в каждую пору материала, чтобы разрушить его изнутри.

Она сидела на корточках посреди кладовой, окружённая разложенными на полу предметами, и по спине бежал холодок, потому что перед ней вырисовывалась картина, которую не хотелось принимать, но нельзя было отрицать. Вспомнились слова тёти Лань, оброненные как-то за ужином, когда Екатерина спросила про Мэйлинь. Тётя Лань тогда сказала, что молодая госпожа была красивой и капризной, любила дорогие вещи и часто переставляла их в своей комнате, а ещё у неё был свой будуар, куда слугам входить не разрешалось. И ещё тётя Лань упомянула, что некоторые из этих вещей потом стояли в покоях генерала, потому что Мэйлинь говорила, будто хочет украсить его комнату, чтобы ему было уютнее, и он, ослеплённый любовью и доверием, соглашался.

«Она делала это специально, — пронеслось в голове Екатерины, и внутри всё похолодело. — Она не просто ушла от него. Она сначала разрушила всё, что ему принадлежало. Она отравила его вещи. Она отравила его дом. Она хотела сломать его дух, чтобы он не мог сопротивляться».