Вскоре после того, как старик ушёл в отведённую ему комнату, Екатерина и Линь Шэн остались одни на крыльце. Солнце уже поднялось выше, заливая двор мягким, золотистым светом. Было тихо, только где-то вдалеке пели птицы, словно предвещая мир.

— Ты слышал, что он сказал? — спросила она. — Твои родители создали печать. Они хотели защитить тебя.

— Я знаю, — ответил он. — Но я никогда не думал, что это будет так... так связано с тем, что происходит сейчас.

— Мы справимся, — сказала она. — Мы справимся вместе.

Он повернулся к ней, и хотя повязка скрывала его глаза, она чувствовала, что он смотрит на неё так же, как тогда, на крыльце, когда он сказал ей те слова.

— Катя, — сказал он, и голос его был мягче, чем она ожидала. — Если мы не выживем в этой битве... я хочу, чтобы ты знала. Я никогда не жалел о том, что встретил тебя. Ты — лучшее, что случилось со мной.

Она сжала его руку.

— Мы выживем, — сказала она. — И когда это закончится, мы будем жить долго и счастливо. Ты обещал мне.

— Я помню, — он улыбнулся. — Я помню.

Они стояли на крыльце, глядя на двор, который готовился к битве, и за их спинами вставало солнце, обещая новый день.

ГЛАВА 22. Канун битвы

Весь день поместье гудело как растревоженный улей. Воины укрепляли ворота, слуги переносили припасы в дальние комнаты, где можно было укрыться в случае штурма, а Екатерина сидела в углу двора с мечом, который никак не хотел держать заточку, и чувствовала, как пальцы немеют от напряжения.

Линь Шэн был рядом — он отдавал приказы, проверял укрепления, разговаривал с воинами. Он двигался увереннее, чем раньше, и трость в его руке уже не казалась необходимой опорой, скорее привычкой. Екатерина видела это и чувствовала, как внутри разливается тихая гордость.

Но рядом с ними всегда был старый монах. Он не вмешивался в подготовку, не давал советов, если его не спрашивали, но он был везде — сидел в тени, наблюдал, иногда кивал, словно подтверждая правильность их действий. Его присутствие было странным — успокаивающим и тревожным одновременно. Он знал больше, чем говорил, и это знание висело в воздухе, невысказанное, но ощутимое.

После полудня, когда солнце стояло в зените и жара стала почти невыносимой, Екатерина отложила меч и подошла к нему.

— Вы сказали, что печать может стать источником силы, — сказала она, садясь рядом на старую каменную плиту. — Но вы не сказали, как именно.

Старый монах посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула лёгкая усмешка.

— Ты хочешь, чтобы я дал тебе готовый ответ? — спросил он.

— Я хочу понять, — ответила она. — Если завтра я должна буду использовать печать, я должна знать, что делаю. Я не могу просто ждать, когда «придёт время».

Он помолчал, и она видела, как он размышляет, взвешивает что-то в своей голове.

— Печать — это не просто метка на твоей коже, — сказал он наконец. — Она связана с тобой. С твоей кровью, с твоими мыслями, с твоими чувствами. Она реагирует на то, что ты чувствуешь. Когда ты боишься — она слабеет. Когда ты уверена — она становится сильнее.

Она вспомнила, как печать нагревалась, когда она вытягивала яд из раны Чуна. Как она пульсировала, когда она стояла перед монахом во время ритуала. Это была не просто магия — это была реакция на её состояние.

— Я должна научиться контролировать её, — сказала она.

— Да, — кивнул он. — Но не силой. Ты не можешь заставить печать подчиняться тебе. Ты должна доверять ей. Ты должна верить, что она сделает то, что нужно, когда наступит момент. Это не о контроле. Это о доверии.

— Доверие? — переспросила она. — Я должна просто довериться куску магии на моей руке?

— Ты должна довериться себе, — ответил он. — Печать — это всего лишь отражение твоей сути. Она сильна, когда ты сильна. Она слабеет, когда ты сомневаешься. Если ты хочешь использовать её, ты должна верить в себя.

Екатерина смотрела на свою руку, на запястье, где тускло мерцала красная полоска, и чувствовала, как внутри неё поднимается странное спокойствие. Это было трудно — верить в себя, когда вокруг столько страха и неопределённости. Но она знала, что монах прав.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари, — ответил он. — Ты уже знала это. Ты просто не хотела признаваться себе.

Она улыбнулась, встала и вернулась к работе.

Вечером, когда солнце село и небо окрасилось в багровые цвета, Линь Шэн собрал всех воинов в центре двора. Екатерина стояла в стороне, наблюдая, как он говорит с ними — не как командир, а как человек, который собирается разделить с ними судьбу.

— Я не буду лгать вам, — сказал он. — Завтра многие из нас могут умереть. Но я хочу, чтобы вы знали: каждый из вас — не просто воин. Каждый из вас — часть этого дома. И я буду сражаться рядом с вами до последнего дыхания.

Воины молчали, но Екатерина видела, как их лица меняются — страх уступает место решимости, и в их глазах появляется тот самый огонь, который делает людей непобедимыми.

Когда Линь Шэн закончил, он подошёл к ней, и она взяла его под руку.

— Ты был великолепен, — сказала она.

— Я сказал правду, — ответил он. — Завтра я буду рядом с ними. И рядом с тобой.

Она сжала его пальцы, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Ночью, когда дом затих и только стражники ходили по стенам, Екатерина сидела в своей каморке и смотрела на печать. Она думала о том, что сказал старый монах. О доверии. О вере в себя.

Она закрыла глаза и попыталась почувствовать печать. Не как предмет, а как часть себя. Она сосредоточилась на тепле, которое исходило от неё, на том, как оно пульсировало в такт с её сердцем.

«Я верю, — сказала она себе. — Я верю, что я сильная. Я верю, что я справлюсь».

Печать нагрелась, но не сильно, не обжигая — просто отозвалась, словно услышала её слова.

За час до рассвета ворота поместья содрогнулись от первого удара.

Екатерина услышала его, даже не успев проснуться — она сидела на топчане, одетая, сжимая в руках небольшой нож, который она приготовила накануне. Звук был глухим, тяжёлым, как удар молота по наковальне, и он разнёсся по всему дому, заставляя сердца биться чаще.

Она выбежала во двор и увидела, как Линь Шэн стоит у ворот, окружённый воинами, готовый встретить врага. Он был без повязки — снова, как в тот день, когда он обращался к домочадцам, и его лицо было спокойным, почти невозмутимым.

— Они здесь, — сказал он, когда она подбежала к нему. — Я слышал их шаги.

— Я готова, — ответила она.

Он повернулся к ней, и хотя его глаза были закрыты, она чувствовала на себе его взгляд.

— Ты не должна быть здесь, — сказал он. — Ты можешь уйти в дом. Спрятаться в комнате, где тебя никто не найдёт.

— Я не буду прятаться, — ответила она. — Я буду сражаться.

Он хотел возразить, но она остановила его жестом.

— Я не могу сидеть и ждать, пока ты будешь рисковать своей жизнью. Я хочу быть рядом.

Он молчал несколько мгновений, потом сжал её руку.

— Тогда будь рядом.

В этот момент ворота содрогнулись от второго удара. Екатерина видела, как доски трещат, как воины готовятся к встрече врага, как их лица становятся твёрдыми и решительными.

— Они идут, — сказала она.

И в этот момент с другой стороны двора раздался крик.

Екатерина обернулась и увидела, как старый монах стоит у западной стены, указывая на что-то за ней.

— Там! — кричал он. — Там ещё один отряд! Они обходят нас!

Линь Шэн выругался сквозь зубы и повернулся к своим воинам.

— Часть людей — к западной стене! Остальные — к воротам! Мы должны удержать обе стороны!

Воины бросились выполнять приказ, а Екатерина почувствовала, как внутри неё поднимается холодная волна решимости. Они обходили их. Чжан Вэй был умнее, чем она думала.

Она сжала нож в руке, чувствуя, как печать на запястье начинает нагреваться, пульсировать, словно готовясь к чему-то.