Она поставила поднос на низкий столик рядом с кроватью. Замерла.

— Кто ты? — спросил он.

Голос был ровным, без эмоций.

— Новая служанка, господин, — сказала она тихо. — Меня зовут Мо.

— Мо? — он повторил имя, будто пробуя его на вкус. — Странное имя.

Она молчала.

Генерал протянул руку к подносу, нащупал миску с рисом. Пальцы его были длинными, с выступающими костяшками — руки человека, который держал меч. Шрамы на тыльной стороне ладони, старые, белые.

— Ты пахнешь цветами, — сказал он вдруг.

Екатерина замерла.

— И клеем, — продолжил он. — Как та… сегодня утром.

Он поднёс миску к губам, сделал глоток супа.

— Иди, — сказал он. — Я позову, если будет необходимо.

Екатерина поклонилась — как учила её тётя Лань, сложив руки перед грудью — и вышла.

В коридоре она прислонилась к холодной стене и выдохнула.

Но где-то глубоко внутри шевельнулось странное, непрошеное чувство.

Обида. Что он не узнал.

Она пошла обратно на кухню, стараясь не думать о том, что только что произошло. Но мысли возвращались снова и снова — его голос, его пальцы на миске, его слова о том, что она пахнет цветами.

«Он чувствует мой запах, — поняла она. — Даже в человеческом облике. Он не знает, что это я, но он его помнит».

— Мо! — крикнула тётя Лань из кухни. — Ты где? Рис подгорит!

Екатерина вздохнула, оттолкнулась от стены и пошла помогать.

День тянулся медленно. Екатерина мыла посуду, чистила овощи, носила воду из колодца. Руки опухли от холодной воды, спина ныла, но она не жаловалась. Она старалась не думать о генерале. Но мысли всё равно возвращались к нему.

Она не знала, радоваться этому или огорчаться.

После обеда Чун нашёл её в коридоре.

— Мо, — сказал он. — Господин зовёт. С инструментами.

— Зачем? — спросила она, хотя сердце уже ухнуло вниз.

— Не знаю. Сказал, чтобы ты пришла. И взяла всё, чем чинишь.

Она взяла поясную сумку, проверила, на месте ли скальпель, кисти, баночка с клеем. Пальцы дрожали, но она сжала их в кулак, подождала, пока дрожь утихнет, и пошла за Чуном.

Генерал сидел на кровати, прислонившись к резному изголовью. Перед ним на низком столике лежал предмет, завёрнутый в тёмную ткань.

— Чун, выйди, — сказал генерал.

Слуга поклонился и вышел, притворив дверь.

— Подойди, — приказал генерал.

Екатерина подошла. Остановилась в двух шагах от кровати, сложив руки перед собой.

— Разверни, — он кивнул на свёрток.

Она развернула ткань. Внутри лежал гребень. Старый, деревянный, тёмный, почти чёрный. С вырезанными на спинке драконами. Три зубца были сломаны у основания. Трещина шла по ручке. Выпала инкрустация из перламутра.

— Почини, — сказал генерал. — Не торопись. Сделай, как считаешь нужным.

Екатерина взяла гребень в руки. Провела пальцами по гладкому старому дереву. От него пахло благовониями — тем же запахом, что и в покоях генерала. Тем же запахом, что и на его рубашке, когда она лежала на его груди.

— Хорошо, господин, — сказала она. — Я сделаю.

— Ступай, — он кивнул. — Завтра начнёшь.

Она поклонилась и пошла к двери.

Екатерина поклонилась и вышла. В коридоре она прижала гребень к груди и выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле.

Она убрала гребень в карман передника и пошла на кухню.

Вечером, когда солнце село и слуги разошлись по своим комнатам, Екатерина сидела в своей каморке и рассматривала гребень при свете масляной лампы. Три сломанных зубца, трещина на ручке, выпавшая инкрустация. Работа была несложной, но она не торопилась.

«Я делаю это для него, — думала она. — Не потому, что он приказал. А потому что хочу».

Она взяла скальпель и начала аккуратно счищать старый клей с зубцов.

Ночь подкралась незаметно. За окном стемнело, и воздух в комнате стал ледяным. Екатерина поёжилась, натянула одеяло до подбородка.

И тут она почувствовала знакомое жжение в кончиках пальцев.

— Нет, — прошептала она. — Только не сейчас.

Но превращение уже начиналось. Кости ломили, мышцы сокращались, мир сжимался, менял цвета. Спустя несколько минут она кошкой выскользнула из комнаты и побежала по холодным коридорам.

К покоям генерала.

ГЛАВА 7. Ночные разговоры

Прошло несколько дней. Три, или четыре, или пять, или больше — Екатерина сбилась со счёта. Дни слились в однообразную череду: утренняя работа на кухне, дневная уборка, вечерние часы, когда она ускользала в свою комнату и доставала инструменты. А ночью — превращение и путь по холодным коридорам к его покоям.

Это стало ритуалом. Она уже не боялась. Не той острой, леденящей паники, что была в первую ночь. Теперь её страх сменился другим чувством — нетерпением. Там, в конце галереи, ждало тепло. И он.

Она бежала по коридору, и лапы сами находили дорогу. Холодный глиняный пол обжигал подушечки, но она почти не замечала этого. Каждую ночь она проскальзывала под его дверью, и каждую ночь он ждал её.

Она проскользнула в покои, как тень, и замерла на пороге.

Генерал не спал. Он сидел на кровати, прислонившись к резному изголовью, и перебирал в руках чётки — тёмные, отполированные до блеска бусины из нефрита. Пальцы двигались медленно, размеренно, словно он считал не молитвы, а удары собственного пульса.

Он повернул голову в её сторону.

— Ты сегодня поздно, — сказал он. — Я уже думал, что ты не придёшь.

Она запрыгнула на кровать, прошлась по одеялу и устроилась у его бедра. От него пахло благовониями, лекарствами и чем-то ещё — мужским, терпким. Она мурлыкнула.

— Днём одна служанка починила мой гребень, — сказал он, поглаживая её спину. — Старый гребень моего отца.

Она мурлыкнула громче.

— Странная женщина, эта Мо, — продолжил он. — Тихая. Глаза в пол. Но руки у неё мастерицы. Ты бы ей понравилась.

Она замерла на мгновение, но тут же расслабилась, прижавшись к его бедру. Он не мог знать. Не мог.

Генерал замолчал. Пальцы его остановились на её загривке, замерли. Она чувствовала, как он колеблется — хочет сказать что-то важное, но не решается.

— Ты единственная, кто меня слушает, — сказал он наконец. — По-настоящему. Не ждёшь своей очереди сказать. Просто слушаешь.

Она ткнулась носом в его ладонь. Это было единственное, что она могла сделать.

Генерал вздохнул и откинулся на подушки.

— Меня зовут Линь Шэн, — сказал он. — Хотя ты, наверное, уже знаешь. Все в округе знают. Бывший Белый Тигр, лучший полководец императора. А теперь вот... калека.

Он помолчал.

— Ты знаешь, что такое предательство?

Она не пошевелилась. Только мурлыкнула — тихо, протяжно.

— Чжан Вэй был моим братом. Не по крови — по духу. Мы вместе росли, вместе учились, вместе пили вино на крыше и смотрели на луну. Я доверял ему свою жизнь. А он...

Его рука сжалась на её шерсти — сильнее, чем нужно. Она не дёрнулась. Только мурлыкнула громче, стараясь передать ему вибрацией: «Я здесь. Я слушаю».

— Всё случилось в моём же шатре, — продолжил он. — Я сидел за столом, разбирал донесения. Чжан Вэй вошёл без стука — тогда я ещё не придал этому значения. Он был моим другом, он имел право входить без спроса.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Он принёс вино. Сказал, что хочет выпить со мной за победу. Я отказался — у меня было много дел, я не хотел отвлекаться. Он настаивал. Я снова отказался. Тогда его лицо изменилось. Я не видел — я чувствовал. Он перестал быть моим другом. Он стал кем-то чужим.

Она замерла, чувствуя, как его пальцы дрожат на её шерсти.

— Он схватил меня за плечи, прижал к столу и попытался влить вино насильно. Я вырвался и ударил его локтем в лицо. Кувшин выпал у него из рук, ударилась о край стола и разбилась. Жидкость — тёмная, маслянистая, с резким запахом — плеснула мне в лицо. Часть попала в глаза. Часть — в рот.

Она лизнула его запястье. Кожа там была тонкой, почти прозрачной.