— Я почувствовал, как она жжёт изнутри. Глаза — словно кто-то влил в них кипящее масло. Горло сжалось, я не мог дышать. Я упал на колени, пытаясь выплюнуть эту гадость, но было поздно. Мир начал расплываться. Сначала — в красных пятнах, потом — в серых, а потом погас совсем. Я ничего не видел. Только боль. И темноту.

Он усмехнулся — горько, безрадостно.

— Я не сдался. Даже слепой, даже задыхаясь от яда, я попытался встать. Я слышал, как Чжан Вэй выхватывает меч. Я бросился на звук, ударил его плечом, попытался выбить оружие. Мы сцепились. Я был слеп, но я был сильнее. Я почти повалил его, когда он полоснул меня по ноге. Я почувствовал, как клинок режет связки. Боль была такой, что я закричал. Упал. И потерял сознание.

Она прижалась к нему сильнее.

— Я не знаю, сколько я пролежал. Наверное, недолго. Мои воины — те, кто остался мне верен — нашли меня в луже крови. Они перевязали мои раны, отнесли в лазарет. Я выжил, но яд уже сделал своё дело и рана на ноге не заживала. Гной, жар, боль. Лекари промывали её, прижигали, зашивали — ничего не помогало, яд уже разъедал плоть изнутри.

Она лизнула его палец.

— Первые дни я не понимал, что произошло. Думал, это временно и что зрение вернётся, что нога заживёт. Я лежал и ждал. День, два, неделя, но ничего не менялось. Тогда я попытался встать и не смог. Нога не держала, мир качался, и я падал снова и снова. Я звал лекарей. Они приходили, смотрели, качали головами и уходили. Никто не знал, что делать. Никто не мог помочь.

Он замолчал. Пальцы его сжались на одеяле.

— Я пробовал снова. Через месяц. Через два. Я заставлял себя вставать, делал шаг, падал, поднимался, падал снова. Думал, что если буду достаточно упрям, если не сдамся, то смогу перебороть это. Что тело вспомнит, как быть сильным, но оно не вспоминало. Каждый день я становился слабее. Каждый день я терял надежду.

— А потом пришла Сун Мэйлин, моя невеста. Она сидела у моей постели, держала меня за руку и плакала. Я слышал её слёзы. Я думал, что она останется. Что любовь поможет мне выкарабкаться. Но через месяц она перестала приходить. Ещё через месяц я услышал, как она говорит Чуну, что не может больше смотреть на калеку. Что она молода, что хочет жить, а не ухаживать за мёртвым человеком.

Он усмехнулся — горько, безрадостно.

— Я не винил её. Она была права. Я действительно был мёртвым. Не физически — внутри. Я перестал бороться. Перестал пытаться вставать. Перестал есть, когда не хотелось. Я лежал и ждал, когда это закончится. Когда боль уйдёт. Когда я просто перестану дышать.

Она лизнула его палец снова. Он вздохнул и ослабил хватку.

— Но смерть не приходила. Я лежал здесь, в этой комнате, день за днём. Я слышал, как за стеной живут люди. Как смеются слуги, как поёт Чун по утрам, как ругается Лань на кухне. А я просто лежал. Я перестал выходить из комнаты. Перестал звать лекарей. Перестал надеяться.

Он замолчал. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой.

— Но теперь пришла ты, — сказал он. — Пушистая и с холодными лапками. Ты просто забралась на мою грудь и улеглась. И я вдруг понял, что мне не всё равно. Что я хочу, чтобы ты осталась. Что я могу заснуть, когда ты рядом.

Она мурлыкнула — тихо, протяжно.

— Ты, наверное, думаешь, что я жалкий, — сказал он. — Что я сдался. Что я позволил боли победить. Но я не знал, как иначе. Когда ты теряешь всё — зрение, друзей, невесту, жизнь — остаётся только лежать и ждать. Я ждал. И вот пришла ты.

Она лизнула его подбородок. Он замер, потом улыбнулся — той самой кривой, редкой улыбкой, которую никто не видел.

— Ты спасла меня, кошка, — сказал он. — Ты, сама того не зная, спасла меня.

Она свернулась клубком у него на груди и закрыла глаза. Его сердце билось под её ухом — ровно, сильно, как у человека, который не сдался.

ГЛАВА 8. Имя

Перемены начались незаметно. Сначала Екатерина подумала, что ей кажется. Но день за днём становилось очевидно: Линь Шэн менялся.

Он стал есть больше. Раньше хозяин едва прикасался к еде, отодвигал миски после нескольких глотков. Теперь тарелки опустевали до последней ложки, и Чун начал приносить добавку. Ночные стоны, которые девушка слышала сквозь стены, почти прекратились — раньше Линь Шэн метался на кровати, тихо, сдавленно, словно боролся с кем-то во сне. Теперь в его покоях стояла тишина.

А потом хозяин начал выходить.

Впервые Екатерина увидела это на восьмой день своей службы. Она несла поднос с завтраком, но дверь в его спальню оказалась распахнута настежь, а внутри никого не было. Застыв на пороге, девушка растерянно оглядела пустую комнату — и вдруг услышала голос Чуна. Он доносился снаружи, со стороны внутреннего двора.

Она вышла на галерею и замерла.

Линь Шэн сидел в кресле под старой сакурой. Дерево уже начинало розоветь — первые бутоны набухали, готовясь раскрыться, и тонкие ветви тянулись к солнцу, словно живые. Хозяин откинул голову назад, подставив лицо утреннему свету, и повязка на глазах казалась ослепительно-белой на фоне неба. Руки лежали на подлокотниках расслабленно, без того напряжения, что обычно чувствовалось в каждом его движении.

Чун стоял рядом, готовый подхватить в любую минуту, но Линь Шэн не нуждался в поддержке. Он просто сидел и дышал.

Екатерина спряталась за колонной, не решаясь подойти. Сердце колотилось где-то в горле.

«Он вышел, — подумала она. — Впервые за много месяцев».

Ветер шевелил его волосы, и первые розовые лепестки падали на плечи, на колени, на руки, лежащие на подлокотниках. Линь Шэн не двигался, не говорил. Просто вдыхал воздух, напоённый весной.

Чун заметил девушку и помахал рукой.

— Мо! Иди сюда, поставь поднос!

Она подошла на цыпочках, стараясь не нарушить тишину этого момента. Поставила завтрак на низкий каменный стол. Линь Шэн повернул голову в её сторону.

— Это Мо? — спросил он.

— Да, господин, — ответила она, опуская глаза.

— Я узнал твои шаги, — голос его звучал спокойно и тепло. — Ты ступаешь легко, словно боишься потревожить воздух. И пахнешь цветами. Оставайся. Я хочу, чтобы ты поела со мной.

Девушка замерла. Чун удивлённо поднял брови.

— Господин, я служанка...

— Я знаю, — мягко перебил Линь Шэн. — Садись.

Екатерина села на край скамьи, чувствуя себя неловко и неуместно. Хозяин взял чашку с чаем, поднёс к лицу, вдохнул аромат, сделал глоток.

— Чун показывал мне гребень, — заговорил он, отставляя чашку. — Говорит, работа выполнена так искусно, будто вещь никогда и не ломалась. Я бы хотел увидеть это сам, но... — он чуть повёл рукой в сторону повязки, — ...увы. Мне остаётся только верить на слово. И я верю.

Екатерина молчала, не зная, что ответить.

— Я слышал, ты чинишь вещи для слуг, — продолжил Линь Шэн. — Разбитые чашки, треснувшие вазы, сломанные шкатулки. Говорят, твои руки — золотые. И работаешь ты по ночам, при свете масляной лампы, когда все уже спят. Это правда?

Она подняла глаза, удивлённая тем, что он знает так много. Линь Шэн словно почувствовал её недоумение.

— В этом доме мне рассказывают всё, — пояснил он с лёгкой усмешкой. — Даже то, что я не прошу рассказывать. Слуги любят сплетничать, а я люблю слушать. Это единственное развлечение, которое у меня осталось.

Помолчал, потом повернулся к ней. Слепые глаза под повязкой, казалось, смотрели прямо на неё.

— У тебя есть имя? — спросил он неожиданно. — Настоящее? Не Мо — это просто прозвище, которое дал тебе Чун. У тебя было имя до того, как ты пришла в этот дом?

Девушка замялась. Настоящее имя? Екатерина. Но что она могла сказать?

— Меня звали Катя, — сказала она тихо. — Но здесь все зовут меня Мо. Я уже привыкла.

— Катя, — повторил Линь Шэн медленно, словно пробуя слово на вкус. — Странное имя. Красивое. Оно звучит как ветер в листве. Я буду звать тебя Катя. Если ты не против.

Она подняла глаза. Он не мог видеть её, но она смотрела на его лицо, на повязку, на руки, обхватившие чашку.