Она посмотрела на запястье. Печать тускло мерцала — красная полоска, которая привела её в этот мир.

«Если меня выгонят, я никогда не узнаю правду. И не увижу его».

Она закрыла глаза.

Ночью, когда в доме воцарилась тишина, она почувствовала знакомое жжение. Кости ломило, мир терял цвета. Она не сопротивлялась.

Она выскользнула из комнаты кошкой и побежала по коридорам. Запах благовоний вёл её в западное крыло.

У двери монаха она замерла.

За дверью был голос — не бархатный, проповеднический, а низкий, злой.

— ...она должна уйти. Если она останется, проклятие разрушится. Чжан Вэй не простит нам провала.

Второй голос — тихий, шелестящий, как шум листьев:

— Ты уверен, что она — та, кто чинит?

— Метка на её руке — печать. Но она не знает, как её использовать. Она слабая. Через день я добьюсь, чтобы её выгнали. А когда она уйдёт... Линь Шэн умрёт.

Екатерина отступила от двери. Сердце колотилось.

Чжан Вэй. Значит, этот монах — его человек.

Она побежала обратно, прижимаясь к стенам, стараясь ступать бесшумно.

В каморке она свернулась клубком на топчане.

«Я знаю правду, — подумала она. — Но я не могу сказать, я же кошка».

Она закрыла глаза.

«Я должна найти способ. Доказать, кто он. Защитить Линь Шэна. Даже если он больше не верит мне».

За окном шумел ветер. Лепестки сакуры кружились в ночи, падая на мокрую землю.

ГЛАВА 16. Тень в доме

Ночь тянулась бесконечно.

Екатерина лежала на топчане, свернувшись клубком, и прислушивалась к звукам за стеной. Где-то в коридоре ходил стражник — шаги тяжелые, размеренные, как маятник. Где-то скрипнула дверь. За воротами лаяла собака.

Сон не шёл.

Мысли крутились вокруг одной картины: монах, его ледяные пальцы на её запястье, торжествующая улыбка над разбитым гребнем. И лицо Линь Шэна — напряжённое, сомневающееся, слепое.

«Он не видел, как я работала, — думала она. — Он только слышал слова. И слова этого человека были убедительнее моих».

Кулаки сжались, ногти впились в ладони.

«Но я знаю правду. И я должна доказать её. Даже если никто не хочет слушать».

Под утро она провалилась в тревожный сон, полный обрывков — сакура, красный свет, лицо Мэйлинь, смеющейся над разбитой чашкой. А потом голос Чуна, громкий и испуганный, вырвал её из забытья.

— Мо! Вставай!

Она села, моргая спросонья. За окном было ещё темно, только первые серые лучи пробивались сквозь туман.

— Что случилось?

— Монах требует, чтобы ты вышла во двор. Говорит, будет проводить очищение дома. Ты должна присутствовать. Господин согласился.

Внутри всё похолодело. Очищение. Ритуал, который должен окончательно убедить всех в её виновности.

— Я иду.

— Мо, — Чун шагнул ближе, понизил голос, — я не знаю, что происходит. Но я видел, как ты работала. Как спасла гребень, как чинила вещи, которые никто не мог починить. Я не верю ему. Но я не могу перечить господину.

В его глазах была тревога и что-то ещё — неловкая, смутная преданность.

— Спасибо, Чун, — сказала она тихо. — Это много значит.

Она вышла во двор.

Солнце ещё не поднялось, но небо уже светлело — бледное, холодное, с редкими облаками. В центре двора стоял монах. Без рясы, в простой белой одежде, с посохом в руке. Рядом с ним горела жаровня — в ней тлели травы, и дым поднимался вверх, пахнущий сладко и терпко, как чужие благовония.

Слуги стояли полукругом — испуганные, заспанные. В первых рядах тётя Лань, бледная, сжавшая руки в замок. Чун рядом, нахмуренный. Стражники по периметру.

Под сакурой сидел Линь Шэн. В тёмном халате, с неподвижной повязкой на глазах. Лицо спокойное, но Екатерина знала — он слушает. Он ждёт.

— Подойди, — монах указал на место перед жаровней.

Она подошла, остановилась в двух шагах. В воздухе пахло дымом, утренней сыростью и тем самым сладковатым запахом благовоний, который она чувствовала у его двери.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил он.

— Чтобы вы доказали мою вину.

— Не вину, — поправил он, — присутствие скверны. Я проведу очищение. Если ты чиста — дым рассеется. Если нет — изменит цвет и укажет на тебя.

Она молчала. Она не знала, что за магию он использует, но была уверена — он найдёт способ сделать так, чтобы дым указал на неё.

— Господин Линь Шэн, — монах повернулся к генералу, — вы позволите?

Линь Шэн медленно кивнул.

Монах начал читать. Слова низкие, гортанные, похожие на песнопение. Посох двигался над жаровней, и дым поднимался всё выше, клубился, становился плотнее.

Екатерина стояла неподвижно, чувствуя, как нарастает напряжение. Воздух вокруг неё становился гуще, тяжелее, и где-то на границе восприятия улавливался странный звук — высокий, звенящий, как комар над ухом.

Дым внезапно потемнел.

Серый, потом чёрный — густая маслянистая копоть потянулась к ней, обвила руки, плечи, шею. Стало трудно дышать.

— Видите! — закричал монах. — Видите! Она — источник скверны!

Слуги зашептались. Кто-то вскрикнул. Тётя Лань шагнула вперёд, но Чун схватил её за руку.

Екатерина смотрела на свои руки, обвитые чёрным дымом, и чувствовала, как в груди разрастается холодная ярость. Это было подстроено. Он специально сделал так, чтобы дым указал на неё.

А потом она заметила странное.

Дым касался кожи — но не обжигал. Он был холодным, как туман. А внутри неё, там, где горела печать на запястье, начинало теплеть. Сначала едва заметно, потом сильнее. И чем плотнее становился дым, тем жарче становилась печать.

Она подняла руку.

Печать светилась — тускло, но отчётливо, как уголь в золе. И чёрный дым, обвивавший её, начал рассеиваться. Таял, как утренний туман под солнцем, исчезал, оставляя после себя чистый, прозрачный воздух.

Монах замер. Лицо его исказилось — удивление, испуг, ярость.

— Что... — начал он, но не договорил.

Екатерина стояла, чувствуя, как печать пульсирует под кожей. Она не понимала, почему печать отреагировала именно так. Но дым рассеялся. И все это видели.

— Чисто, — прошептал кто-то из слуг. — Она чиста.

— Нет! — закричал монах. — Это обман! Она использует магию!

— Тогда объясните, святой отец, — голос Линь Шэна прозвучал ровно, но в нём чувствовалась сталь, — почему скверна исчезла, когда она коснулась её?

Монах открыл рот, закрыл. Глаза метались по сторонам, ища выход. И вдруг он улыбнулся — медленно, с торжеством, которого Екатерина не могла понять.

— Господин Линь Шэн, — голос его стал мягким, почти ласковым, — вы не знаете, что это за печать на её руке. Я знаю. Я видел такую раньше. Она была создана вашими родителями, чтобы защитить ваш род. Но если она активировалась от моего очищения... значит, проклятие уже коснулось и её. Она не источник скверны, она — её жертва.

Екатерина замерла.

— Что вы имеете в виду?

— Печать защищает её, — монах шагнул ближе, в глазах мелькнула победа, — но она не вечна. Если я уйду, проклятие, которое сидит в её крови, проснётся. Она умрёт в течение недели. Я могу снять его. Но для этого я должен остаться в этом доме.

Линь Шэн нахмурился. Рука его на трости дрогнула.

— Вы утверждаете, что можете спасти её?

— Я утверждаю, что могу попытаться. Но только если останусь. Если выгоните меня, она умрёт. И вы никогда не узнаете, правда ли это.

Екатерина смотрела на него и чувствовала, как внутри всё холодеет. Он лгал. Она знала это. Но Линь Шэн не знал. И он не мог рисковать.

Линь Шэн молчал. Потом медленно кивнул.

— Оставайтесь. Но если вы причините ей вред, я убью вас собственными руками.

Монах улыбнулся и поклонился.

— Спасибо, господин. Я не подведу вас.

Когда он ушёл, Екатерина подошла к Линь Шэну и взяла его за руку.

— Он лжёт, — сказала она тихо.

— Я знаю. Но я не могу рисковать.

Он сжал её пальцы.