На следующее утро Мэйлинь приказала слугам грузить сундуки в карету. Екатерина стояла у окна на кухне и смотрела, как слуги Мэйлинь носят её вещи, и чувствовала, как с каждым уложенным ящиком тяжесть в груди становится легче. Воздух в доме делался чище, словно вместе с Мэйлинь уезжала та чёрная копоть, что отравляла его.

Бывшая невеста вышла из дома в том же алом платье, в котором приехала. Она прошла мимо Екатерины, даже не взглянув на неё, но перед тем как сесть в карету, остановилась и сказала тихо, так, чтобы слышала только она:

— Ты думаешь, ты победила, Мо? Ты ошибаешься. Это только начало. Я вернусь. И когда я вернусь, я уничтожу тебя и всё, что тебе дорого. Запомни мои слова.

Она села в карету, лошади тронулись, и Екатерина стояла на крыльце, глядя, как экипаж удаляется, поднимая клубы пыли. С каждым метром, отделяющим её от Мэйлинь, страх отпускал её, оставляя место для тихой, спокойной уверенности. Она пережила это. Она выстояла.

Но главное чувство, которое наполняло её сейчас, было другим. Это было торжество — не злое, не мстительное, а глубокое, тёплое, почти благоговейное. Линь Шэн выгнал Мэйлинь. Не из-за слуг, не из-за её поведения с ним, а из-за того, что она пыталась сделать с ней, Екатериной. Он поговорил с Мэйлинь так, как не говорил ни с кем за все эти годы — прямо, твёрдо, без колебаний. Он встал на её сторону. Он сделал выбор. И этот выбор был в её пользу.

Она шла по коридору и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то новое, доселе незнакомое — чувство собственной значимости. Она не просто служанка, которая моет полы и чинит вещи. Она — та, ради кого генерал готов пойти против собственной невесты. Та, кого он назвал по имени перед всеми. Та, кого он защитил.

Она вошла в свою каморку, села на топчан и посмотрела на свои руки — руки, которые чинили вещи, руки, которые защищали его, руки, которые не дали Мэйлинь победить. И она улыбнулась, но теперь это была другая улыбка — не просто облегчение, а тихое, внутреннее ликование. Он выбрал её. Он выгнал Мэйлинь. И это было только начало.

За окном шумел ветер, и лепестки сакуры кружились в утреннем свете, и Екатерина смотрела на них и чувствовала, как в груди просыпается что-то новое — надежда, смешанная с уверенностью. Надежда на то, что она сможет всё исправить, что она сможет вернуть ему его жизнь, что она сможет защитить его от всего, что угрожает ему. И уверенность в том, что он тоже будет защищать её.

И впервые за эту долгую, страшную неделю она позволила себе поверить — всё будет хорошо. Они справятся. Вместе.

ГЛАВА 15. Монах

После отъезда Мэйлинь дом выдохнул.

Сакура цвела вовсю — розовые облака дрожали на ветру, осыпая землю лепестками. Тётя Лань снова начала напевать за работой, Чун перестал вздрагивать от каждого звука, и даже стражники у ворот стояли расслабленнее.

Екатерина сидела на кухне, перебирала фасоль и чувствовала себя почти спокойно.

Почти.

Мысли о Мэйлинь, о её шёпоте с тенью, о словах «я вернусь» — всё это тлело где-то на задворках сознания, не давая расслабиться до конца. Но она старалась не думать об этом. Она чинила вещи, помогала тёте Лань, и каждый день видела, как Линь Шэн становится сильнее. Этого было достаточно.

— Ты сегодня какая-то тихая, — заметила тётя Лань, помешивая суп. — Неужели по той стерве скучаешь?

— Очень, — фыркнула Екатерина. — Особенно по тому, как она разбивала посуду. Романтика.

Тётя Лань рассмеялась.

Она вышла во двор, чтобы отнести объедки курам, и замерла на пороге. Под сакурой сидел Линь Шэн. Чун стоял рядом, но генерал не нуждался в поддержке — он просто сидел, откинув голову, и улыбался солнцу.

Екатерина поспешила отвернуться, чтобы никто не заметил её улыбки.

А потом у ворот раздался голос стражника — растерянный, удивлённый.

В ворота входил монах.

Молодой, красивый, с пронзительными тёмными глазами. Чистая ряса, чётки на поясе, посох с лотосом. От него пахло благовониями — сладкими, тягучими.

Чун выбежал навстречу:

— Святой отец! Мы не ждали гостей...

— Я и не гость, — голос монаха был низким, бархатным. — Я пришёл спасти этот дом от скверны.

Екатерина замерла. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

Монах обвёл взглядом двор. Скользнул по тёте Лань, по Чуну, по стражникам. И остановился на ней.

Он вскрикнул — громко, резко, так что голуби на крыше взлетели.

— Что это?! Что это за женщина?!

Чун растерянно обернулся:

— Это Мо. Наша служанка, мастерица...

— Молчи!

Монах оттолкнул Чуна плечом и шагнул к Екатерине. Схватил её за запястье — пальцы были ледяными. Печать на её коже нагрелась, обожгла.

— Метка! — закричал он. — Я вижу метку! Эта женщина — проводник зла! Она запечатывает души умерших в вещи! Посмотрите на её руки — они исцеляют мёртвое, но это магия крови!

По двору пробежал ропот. Слуги переглядывались, пятились. Кто-то зашептал молитву.

Екатерина вырвала руку:

— Я не знаю, кто вы. Я чинила вещи. Я помогала.

— Помогала? — монах рассмеялся. — Ты помогала душам уйти в мир иной! Каждый гребень, который ты починила, стал могилой!

Он шагнул к Линь Шэну. Генерал поднял голову. Повязка на глазах была неподвижна, но Екатерина чувствовала — он напряжён.

— Господин Линь Шэн, — монах говорил громко, торжественно. — Вы чувствуете, что вам стало лучше? Что боль ушла?

Линь Шэн медленно кивнул.

— А вы не задумывались, почему? — монах указал на Екатерину. — Потому что она высасывает вашу жизнь! Каждая восстановленная вещь забирает вашу силу!

Линь Шэн нахмурился, его пальцы сжали подлокотник.

— Мо, — голос его был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Это правда?

Она смотрела на него и чувствовала, как мир рушится.

— Нет, — сказала она тихо.

— Значит ложь? — монах подошёл к столику, где лежал починенный гребень — драконы, перламутр, её работа. Схватил его. Поднял над головой.

— Смотрите!

Гребень упал на камни и разлетелся на куски.

Монах наклонился над осколками, провёл пальцем и вытащил один наиболее тёмный.

— Холодный и мёртвый. В нём заключена смерть.

Слуги отшатнулись от Екатерины. Кто-то вскрикнул. Тётя Лань побледнела и прижала руки к груди.

— Я всегда знала, что она странная, — прошептала одна из служанок.

— Она говорила на непонятном языке, — добавила другая.

Екатерина смотрела на них. На лица, которые ещё вчера улыбались ей. На страх в их глазах.

— Господин, — голос её дрогнул, но она заставила себя говорить. — Я не знаю этого человека. Я не забирала души. Я хотела помочь.

Линь Шэн молчал. Его рука на подлокотнике дрожала — он боролся с собой.

— Мо, — сказал он наконец. — Я не могу это увидеть. Я должен верить словам. И эти слова...

Он не договорил.

Монах шагнул вперёд:

— Господин Линь Шэн, эта женщина должна уйти. Немедленно! Я помогу вам очистить дом от скверны, но она не должна быть здесь.

Екатерина почувствовала, как у неё подкашиваются ноги.

Она посмотрела на Линь Шэна. Он очевидно колебался.

— Господин, — сказала она, и в голосе её была только тихая просьба, — позвольте мне остаться до утра. Если за это время что-то случится — я уйду сама. Но дайте мне один день.

Линь Шэн молчал. Потом медленно кивнул.

— Один день, — сказал он. — Чун, отведи её в комнату. Она не выходит до утра.

Чун подошёл, взял её за локоть. Она не сопротивлялась. Только на мгновение задержала взгляд на монахе — он стоял у разбитого гребня и улыбался.

Она не сказала ни слова. Но запомнила эту улыбку.

Чун вёл её по коридору. За ними шёл стражник.

В каморке она села на топчан, обхватила колени руками. Холод был таким же, как в первый день. Но сейчас он казался ледяным.

«Ну и что ты будешь делать, Катя? — спросила она себя. — Тебя объявили демоном. Линь Шэн сомневается в тебе. И где-то в этом доме ходит человек, который хочет тебя уничтожить».