Она взяла в руки вазу и поднесла её к свету, разглядывая тёмный налёт на внутренней стенке, и вдруг осознала, что это не просто грязь и не просто порча, а нечто более страшное — яд, который въедался в материал и постепенно разрушал его изнутри, и если яд был в вещах, то он мог действовать и на человека, который эти вещи трогал, которому они принадлежали, который жил среди них. Вспомнилось, как Линь Шэн говорил ей, что после ухода Мэйлинь он чувствовал себя всё хуже, что его окружение словно сжималось вокруг него, что он терял не только зрение и ногу, но и память, и надежду, и волю к жизни. Теперь это обретало страшный смысл — это было не просто следствием отравления, это было следствием того, что всё вокруг него пропиталось этой чёрной липкой ненавистью.

Она решила попробовать очистить одну из вещей, самую простую — старую деревянную расчёску, что лежала на дне сундука. Работа заняла больше часа: она действовала осторожно, в несколько этапов, нанося тонкие слои растворителя, соскабливая плёнку скальпелем в самых трудных местах, полируя поверхность мягкой тканью. И каждый раз, когда тёмный налёт отходил и под ним появлялось чистое, светлое дерево, её наполнял странный прилив сил, словно вместе с грязью она счищала что-то тяжёлое, давящее, что мешало дышать. Когда расчёска была готова, она положила её на ладонь и долго смотрела, как гладкое дерево поблёскивает в свете масляной лампы, и вдруг заметила, что голова, которая ныла весь день, перестала болеть, а дышать стало легче, словно она сама освободилась от какой-то тяжести.

Вечером, когда она вышла из кладовой и направилась на кухню помогать тёте Лань, в коридоре она столкнулась с Чуном. Он выглядел озабоченным, но не тревожным — скорее удивлённым, — и, увидев её, остановился и сказал, не скрывая изумления в голосе:

— Мо, ты не представляешь, но у господина сегодня впервые за много месяцев нет лихорадки. Он спокоен, не мечется во сне, даже попросил принести ему книгу. Я не знаю, что ты делаешь, но продолжай, ради всех богов, продолжай.

Екатерина замерла, чувствуя, как внутри разливается тепло, потому что вдруг поняла — это не совпадение. Каждая очищенная вещь, каждый предмет, освобождённый от тёмного налёта, возвращал Линь Шэну частицу его самого. Она стояла в коридоре, слушая Чуна, и знала, что теперь у неё есть цель, которая важнее всего на свете.

Ночью, когда она снова стала кошкой и прибежала в его покои, он уже не метался во сне. Он лежал ровно, дыхание было глубоким и спокойным, и когда она запрыгнула на кровать и устроилась на его груди, он даже не вздрогнул — только рука машинально легла на её спину. Сквозь сон на его губах блуждала лёгкая улыбка, и это была первая улыбка, которую она видела на его лице с тех пор, как пришла в этот дом. Она закрыла глаза, слушая, как ровно и сильно бьётся его сердце, и думала о том, сколько работы ещё предстоит — в сундуке оставалось больше двадцати предметов, каждый из которых требовал очищения, и каждый приближал его к исцелению. Она знала, что будет делать это, сколько бы времени ни потребовалось, потому что теперь видела связь между своей реставрацией и его жизнью, и эта связь была реальнее всего, что она знала раньше.

Она лежала на его груди, слушала его дыхание и думала о Сун Мэйлинь, о женщине, которая была его невестой и которая целенаправленно отравляла его дом, его вещи, его жизнь. Внутри закипала холодная злость — она не могла понять, как можно сделать такое с человеком, который любил тебя, который доверял тебе, который был готов отдать тебе всё. «Ты не просто ушла, — думала она, прижимаясь к его рубашке, — ты хотела его уничтожить. Ты хотела, чтобы он сгнил заживо в своём доме, окружённый твоими отравленными подарками». И в этот момент она поклялась себе, что восстановит всё, что можно восстановить, вернёт ему каждый предмет, который у него отняли, очистит его дом от этой чёрной липкой ненависти, и не успокоится, пока он не станет свободным.

ГЛАВА 11. Переполох

Всё началось с крика стражника у ворот — резкого, пронзительного, как удар колокола, от которого встрепенулись даже голуби на черепичной крыше. Екатерина в этот момент стояла на кухне и резала овощи, и когда крик донёсся до неё сквозь шум очага и голоса слуг, она замерла с ножом в руке, чувствуя, как по спине пробегает холодок, потому что в голосе стражника звучало не предупреждение об опасности, а извещение о прибытии важной персоны.

Тётя Лань, услышав этот крик, побледнела и выронила половник, который с глухим стуком упал на каменный пол, и Екатерина никогда не видела, чтобы невозмутимая тётя Лань теряла самообладание, но сейчас женщина стояла, прижав руки к груди, и шептала что-то, похожее на проклятие или молитву.

— Что случилось? — спросила Екатерина, но тётя Лань только покачала головой и выбежала из кухни, оставив её одну в растерянности.

Она вышла в коридор и увидела Чуна, который нёсся мимо с каким-то свёртком в руках, бледный и встревоженный, и когда она попыталась его остановить, он только бросил через плечо: «Мэйлинь! Сун Мэйлинь приехала! Живо, помоги убрать в восточной галерее!» — и скрылся за поворотом, оставив её стоять в коридоре с ножом в руке и чувствовать, как внутри всё обрывается от одного только этого имени.

Сун Мэйлинь. Невеста. Та, кто ушла. Та, кто бросила его умирать в одиночестве. Та, чьи отравленные подарки она находила в сундуке день за днём, счищая чёрную копоть и проклиная её жестокость. И теперь эта женщина вернулась, и слуги метались по дому, готовясь к её приёму, а она стояла посреди коридора и не знала, что делать — бежать, спрятаться или взять себя в руки и сделать то, что приказал Чун.

Она сунула нож за пояс передника и побежала в восточную галерею, где уже суетились другие служанки, протирая полы и разворачивая шёлковые ширмы, которые давно не вынимали из сундуков. В воздухе пахло суетой и страхом, и Екатерина чувствовала, как этот страх передаётся ей, хотя она не знала, чего именно боится — встречи с этой женщиной или того, что её присутствие разрушит ту хрупкую гармонию, что начала выстраиваться вокруг Линь Шэна за последние дни.

Она мыла полы в галерее, когда услышала топот копыт и скрип колёс на гравии за воротами, и, выглянув в окно, увидела, как во двор въезжает карета — чёрная, с бронзовыми украшениями, запряжённая парой белых лошадей, и выглядела она так, словно прибыла на праздник, а не в дом человека, которого предала. За каретой следовали слуги с сундуками и корзинами, Екатерина насчитала шесть человек прислуги и это показалось ей странным и неправильным, словно Мэйлинь приехала не с визитом, а с намерением остаться и командовать.

Из кареты первой выпрыгнула служанка — молодая, с острым лицом и быстрыми глазами, — она оглядела двор с таким видом, будто оценивала, достаточно ли чисто для её госпожи, и только потом распахнула дверцу, и на свет появилась сама Сун Мэйлинь.

Екатерина замерла у окна, прижавшись к стене, и разглядывала женщину, которая разрушила жизнь человека, которого она начала любить. Мэйлинь была красива — той холодной, безупречной красотой, которая не оставляет места для тепла, и в этом она походила на фарфоровую статуэтку: тонкие черты лица, белая кожа, тёмные волосы, уложенные в сложную причёску, украшенную шпильками с жемчугом. На ней было платье из бледно-голубого шёлка с вышивкой — тонкой, почти невесомой, как паутина, — и накидка из белого меха, которую она носила так, словно это была мантия императрицы. Она двигалась плавно, даже величественно, но в каждом её жесте чувствовалась холодная надменность, и, когда она остановилась посреди двора и окинула взглядом дом, в котором когда-то жила, на её лице не появилось ни тени сожаления или грусти — только любопытство, как у человека, который осматривает вещь, которую собирается купить или выбросить.

Чун выбежал ей навстречу, низко кланяясь, и что-то заговорил — Екатерина не слышала слов, только видел, как он суетится и указывает рукой на главный вход, но Мэйлинь даже не взглянула на него, только махнула рукой в сторону своих сундуков, и он поспешил выполнять приказ, а она направилась в дом, не дожидаясь, пока её пригласят, словно была здесь хозяйкой.