Но Линь Шэн поднял голову, и хотя повязка скрывала его глаза, Екатерина знала — он смотрит на Мэйлинь так, как умел смотреть только он: спокойно, твёрдо, без страха.

— Сакура зацвела, потому что пришла весна, — сказал он, и голос его был ровным, как гладь воды перед бурей. — Она не имеет к тебе никакого отношения, Мэйлинь. Ты ушла, когда я лежал в лихорадке и не мог встать. Ты ушла, когда я просил тебя остаться. Ты ушла, чтобы вернуться с подарками, которые я не просил, и словами, которые я не хочу слышать. Цветы не возвращают предателей. И я не верю тебе. Если ты хочешь остаться в этом доме как гостья — оставайся. Но как только ты попытаешься войти в мои покои или снова заговоришь со мной о прошлом, я велю тебя выгнать. Ты меня поняла?

Мэйлинь побледнела — Екатерина видела это даже издалека, — и лицо её перекосила такая злоба, что она утратила всю свою красоту. Но она сдержалась, потому что перед ней был не просто Линь Шэн, а генерал, который, даже будучи слепым и больным, сохранил свою власть и свой авторитет. Она поднялась, поклонилась, как того требовал этикет, и вышла из сада с гордо поднятой головой. Но Екатерина знала — это ещё не конец, Мэйлинь просто ждёт своего часа, когда генерал ослабит бдительность или когда она найдёт другой способ навредить ему.

Но ночи в эти три дня были особенно тяжёлыми. Днём Екатерина работала до изнеможения — мыла полы, носила воду, терпела унижения от Мэйлинь, а по ночам, когда превращалась в кошку, бежала к покоям генерала, но теперь она боялась. После того разговора у двери, когда она услышала, как тень приказала Мэйлинь убить её, она чувствовала себя уязвимой, и каждый шорох в коридоре заставлял её шерсть вставать дыбом. Страх поселился в ней — она боялась, что за ней следят, что Мэйлинь расставила ловушки, что её могут поймать или даже убить, и тогда никто не сможет защитить Линь Шэна.

В первую ночь она всё же прибежала к нему, но он не спал — лежал с открытыми глазами под повязкой и смотрел в потолок. Когда она запрыгнула на кровать и устроилась на его груди, он только тяжело вздохнул, и этот вздох был тяжелее всех слов, которые он мог бы сказать. Пальцы его вяло гладили её шерсть, и она чувствовала, что он думает о Мэйлинь, о её приезде, о её словах, и это отравляло его даже сильнее, чем чёрная копоть в его вещах. Ей хотелось мурлыкать, хотелось успокоить его, но даже мурлыканье выходило слабым, неуверенным, потому что внутри неё самой поселился страх, который она не могла прогнать.

Во вторую ночь она не пришла. Она лежала в своей каморке, свернувшись клубком, и прислушивалась к шагам в коридоре — ей казалось, что кто-то крадётся за стеной, что тень из комнаты Мэйлинь ищет её, что она в опасности. Она боялась, что если выйдет из комнаты, то не вернётся. Она пролежала так до рассвета, дрожа от холода и страха, и когда утром Чун разбудил её, она чувствовала себя разбитой, как будто не спала вовсе.

В третью ночь она снова пришла к нему, потому что не могла больше выносить эту пустоту, это чувство, что она предаёт его своим страхом. Она прокралась в его покои, и он спал — мирно, ровно. Когда она устроилась на его груди, он даже не проснулся, только рука машинально легла на её спину. Она лежала, слушая его дыхание, и понимала, что не может позволить страху победить, что она должна быть сильной ради него, даже если внутри неё всё дрожит.

Но когда она выходила из его комнаты под утро, она заметила в коридоре нечто странное — слабый след на пыльном полу, которого не было раньше. Отпечаток маленькой, босой, женской ноги. Дыхание перехватило, потому что она поняла — Мэйлинь или её служанки уже начали следить за ней. Они знали, что кто-то ходит по ночам, и они искали того, кто это делал.

Она вернулась в свою каморку и лежала, глядя в потолок, и понимала, что теперь каждая ночь будет игрой в прятки со смертью, и что она должна быть умнее, быстрее, осторожнее, чтобы защитить себя и его. Она поклялась себе, что не позволит страху остановить её, что будет продолжать приходить к нему, даже если за ней следят, потому что он был её целью, её причиной, её жизнью в этом мире.

Вечером следующего дня Екатерина, уже в облике кошки, снова прокралась к комнате Мэйлинь, но на этот раз она была вдвойне осторожна — она шла не по коридору, а по карнизам, высоко под потолком, где её никто не мог заметить. Сквозь дверь пробивался голос Мэйлинь — гневный, шипящий, обращённый к той же тени в углу.

— Он не поддаётся, — говорила Мэйлинь, и голос её дрожал от бессильной злобы. — Он стал сильнее. Кто-то чистит его дом. Кто-то отменяет нашу работу. Я чувствую, что моя магия ослабевает с каждым днём. Сакура зацвела, но он не поверил мне. Он сказал, что это просто весна. Что это не имеет ко мне отношения. Он ненавидит меня, я чувствую это.

И тень ответила — низким, рокочущим голосом, от которого у Екатерины шерсть встала дыбом: «Ты должна найти её. Женщину, которая чинит. Убей её. Иначе наша сила иссякнет, и Линь Шэн победит. И тогда ни цветы, ни весна тебе не помогут».

Екатерина отступила от двери и побежала обратно. Кровь застучала в висках так сильно, что она боялась — этот стук разбудит весь дом. Теперь она знала: Мэйлинь не просто опасна, она смертельно опасна, и она не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить ту, кто чинит вещи, ту, кто возвращает Линь Шэну его жизнь.

Она свернулась клубком на топчане и лежала, глядя в темноту, и понимала, что теперь её жизнь висит на волоске. Она должна быть вдвойне осторожной, потому что Мэйлинь не остановится, пока не убьёт её. Единственный способ победить — продолжать работать, продолжать чинить вещи, продолжать возвращать генералу его дом, его память, его силу, и верить, что это спасёт их обоих.

За окном шумел ветер, и лепестки сакуры, наконец распустившиеся, падали на землю, кружась в лунном свете. Где-то в доме спал человек, которого она любила, и она знала, что будет защищать его, чего бы это ни стоило, даже если ценой станет её жизнь.

ГЛАВА 14. Ложное обвинение

Прошло уже семь дней с тех пор, как Сун Мэйлинь поселилась в поместье, и эта неделя тянулась для Екатерины как вечность, потому что каждый час был наполнен напряжением, унижениями и страхом. Она уже начала забывать, каково это — чувствовать себя в безопасности. Мэйлинь не оставляла попыток вернуть контроль над домом и генералом, и с каждым днём её тактика становилась всё более изощрённой, всё более жестокой.

Она больше не пыталась прорваться в покои Линь Шэна, поняв, что стражники не пропустят её, и что сам генерал не желает её видеть. Вместо этого она сосредоточилась на слугах, на доме, на всём, что могло напомнить о её присутствии. Она переставляла мебель в общей гостиной, требуя, чтобы слуги подчинялись её вкусу. Она заказывала еду, которой не было на кухне, и когда тётя Лань приносила то, что было, она выливала её на пол с таким видом, словно ей подали отраву. Она заставляла служанок перемывать полы по три раза в день — ей казалось, что они недостаточно чисты. И каждый раз, проходя мимо Екатерины, она замедляла шаг и одаривала её долгим, ледяным взглядом, словно прикидывала, как лучше сломать эту вещь при первом удобном случае.

Екатерина старалась держаться подальше, но это оказалось невозможно — Мэйлинь искала её, поджидала в коридорах, заходила на кухню под видом проверки. И каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, воздух, казалось, сгущался от напряжения. Екатерина видела, как ненависть соперницы растёт с каждым днём, и понимала: это не просто ревность или обида. Это была холодная, расчётливая злоба женщины, привыкшей получать всё, что хочет, и не выносящей, когда кто-то встаёт на её пути.

Однажды утром, когда Екатерина мыла полы в восточной галерее, в дверях появилась Мэйлинь. В её осанке чувствовалось торжество, словно она наконец нашла то, что искала. Она остановилась, скрестила руки на груди и смотрела, как Екатерина водит тряпкой по полу, и в её глазах светилось не просто презрение — победа.