— Сегодня вечером я приду к тебе. Мы поговорим обо всём.

Она кивнула.

Вечером она сидела в своей каморке и ждала. За окном садилось солнце, заливая комнату оранжевым светом. В доме затихали голоса, слуги расходились по комнатам, стражники менялись на посту.

А потом в дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Линь Шэн. Двигался увереннее, чем утром, — трость стучала по полу ровно, ритмично. На пороге остановился, прикрыл за собой дверь.

— Я обещал прийти.

— Я помню.

Он подошёл, протянул руку, коснулся её плеча.

— Я хочу попросить у тебя прощения, — голос его был тихим. — За то, что усомнился.

— Ты не мог поступить иначе. Если он...

— Он не говорит правду, — перебил Линь Шэн. — Я знаю это. Но я не могу позволить себе рисковать тобой.

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Линь Шэн, — сказала она, впервые называя его по имени без титула, — я тоже хочу сказать тебе правду. Меня зовут Екатерина и я пришла из другого мира, через свиток, с печатью на руке. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуться.

Он долго молчал. Потом опустил руку, взял её ладонь, сжал.

— Екатерина, — произнёс он, и имя это прозвучало странно, как музыка, — я не знаю, что такое другой мир. Но я знаю одно: ты здесь. И я рад, что ты здесь.

По щеке скатилась слеза.

— Спасибо, — прошептала она.

Они стояли в тишине, держась за руки. За окном заходило солнце, в саду падали лепестки сакуры.

Где-то в западном крыле человек, который не спал, перебирал чётки и думал о том, как уничтожить женщину, помешавшую его плану. Он улыбнулся в темноте.

ГЛАВА 17. Сомнение и страх

На следующее утро ворота поместья распахнулись, и во двор вошли воины — около двадцати человек, крепких, закалённых мужчин в лёгких доспехах, с мечами на поясах и копьями в руках. Они двигались слаженно, как люди, привыкшие подчиняться приказам, и когда Чун выбежал им навстречу, старший из них коротко кивнул и объяснил, что они прибыли по приказу господина Линь Шэна, до которого дошли слухи о приближении врага, и теперь они будут охранять дом и его обитателей.

Екатерина стояла у окна на кухне и смотрела, как воины заполняют двор. Защита была нужна, она знала это — Чжан Вэй приближался, и если верить тому, что она слышала у двери монаха, у них оставалось совсем мало времени. Но с приходом воинов в доме появилось больше чужих глаз, больше людей, среди которых могли оказаться шпионы, и эта мысль не давала ей покоя.

Самым тяжёлым оказалось другое: доступ к покоям Линь Шэна стал практически невозможен. Теперь у его дверей стояла стража из четырёх человек, сменявшаяся каждые два часа, и даже Чун должен был докладывать о каждом визите. Екатерина видела, как главный слуга ходит хмурый и растерянный, и когда она попыталась пройти с подносом, он остановил её и сказал, что господин не хочет, чтобы его беспокоили, что он будет принимать пищу в своих покоях и никого не впускают без личного разрешения.

— Даже меня? — спросила она.

— Даже тебя, — Чун отвел взгляд. — Сейчас опасное время, и он не может рисковать.

Екатерина смотрела на закрытую дверь, за которой остался Линь Шэн, и чувствовала, как внутри разрастается холодная пустота. Он снова закрылся, снова спрятался за стенами и приказами, и она понимала, что страх толкает его на это — страх за неё, за себя, за дом — но понимание не делало боль меньше.

Весь день она работала на кухне, перебирала крупу, мыла посуду, резала овощи, и руки её двигались механически, пока мысли возвращались к нему. Она пыталась придумать, как пробиться сквозь стражников, как сказать ему, что она рядом, что не оставит, но каждый раз, когда она подходила к коридору, ведущему к его покоям, её останавливали одним и тем же: «Приказ господина, никого не впускать».

К вечеру она поняла, что если хочет увидеть его, придётся искать другой путь. Она вышла во двор, когда солнце уже клонилось к закату, и огляделась: дом был старым, с черепичной крышей, резными карнизами и деревянными балками, и где-то на чердаке, наверное, существовали ходы, которыми можно было пройти, минуя коридоры и стражников.

Тётя Лань сидела на крыльце и перебирала сухие травы. Екатерина присела рядом и тихо спросила, есть ли в доме старые ходы, места, где можно пройти незаметно. Женщина подняла на неё глаза с тревогой, но, услышав, что Екатерине нужно увидеть господина, а стража не пускает, помолчала, потом кивнула и показала вход за старой кладовкой — дверь, которую никто не открывал годами, за которой была лестница на чердак, ведущая в восточное крыло. Раньше слуги пользовались ею, когда хотели пройти незаметно, но она старая и скрипучая, и не дай бог оступиться.

Ночью, когда дом затих, Екатерина прокралась к кладовке. Петли заржавели, дверь скрипнула, но никто не пришёл на звук. Внутри пахло пылью и старым деревом, и в углу стояла шаткая лестница, ведущая в темноту чердака. Она полезла наверх, и ступени жалобно скрипели под её ногами, а наверху царил полумрак, но лунный свет пробивался сквозь щели в крыше, выхватывая из тьмы старые балки и груды хлама. Она двинулась вперёд, ощупывая путь руками, и доски поскрипывали под ногами, где-то пищали мыши, воздух был спёртым и тяжёлым.

Она почти дошла до нужного места, когда снизу, сквозь щели в полу, донеслись голоса. Екатерина замерла и прислушалась. Голос монаха — низкий, уверенный — говорил о том, что она не должна приближаться к Линь Шэну, потому что если коснётся его, проклятие ослабнет, и что их нужно держать раздельно. Второй голос, хриплый, словно из пустоты, ответил, что стражники уже получили приказ, но она может найти другой путь, потому что она хитрая. Монах усмехнулся и сказал, что поэтому он приказал следить за ней, и если она попытается пройти через чердак, её поймают, и тогда у них будет повод избавиться от неё раз и навсегда.

По спине пробежал холод. Он знал. Он знал о чердаке и расставил ловушку. Екатерина осторожно отступила, стараясь не скрипнуть, и двинулась обратно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а каждый шаг кажется слишком громким в тишине.

В каморке она рухнула на топчан и закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Он знал, он готовил ей ловушку, и страх смешивался с отчаянием, но где-то в глубине теплилась упрямая искра: она найдёт другой путь, она должна увидеть его, должна предупредить. Печать на запястье пульсировала тёплой, живой пульсацией, словно подсказывая, что выход есть.

За окном шумел ветер, и где-то в ночи кралась опасность, а она лежала в темноте и ждала рассвета, зная, что завтрашний день принесёт новые испытания.

ГЛАВА 18. Спасение Чуна

Утро началось с крика.

Екатерина ещё не проснулась до конца, когда голос тёти Лани, пронзительный и испуганный, разнёсся по коридору. Она вскочила с топчана, не понимая спросонья, что происходит, и выбежала в общий коридор, где уже суетились служанки, переговариваясь на повышенных тонах. Тётя Лань стояла в дверях кладовой, прижимая руки к груди, а на полу, у самого входа, лежал Чун. Он был бледен, настолько бледен, что кожа его казалась серой, и из-под его плеча, там, где ткань халата была разорвана, сочилась тёмная, густая кровь.

— Что случилось? — Екатерина опустилась на колени рядом с ним, не обращая внимания на грязь на полу.

— Не знаю, — голос тёти Лани дрожал. — Я нашла его здесь. Он просто лежал. Дверь была открыта, а он лежал... Мо, он умирает, я чувствую, он умирает!

Екатерина быстро осмотрела рану. Удар пришёлся в плечо, чуть ниже ключицы, и клинок прошёл глубоко, задев что-то важное — кровь вытекала ровным, пульсирующим потоком, и это было плохо, но не фатально. Однако, присмотревшись, она заметила нечто странное: края раны были не просто красными, они были тёмными, почти чёрными, и оттуда, из глубины, поднимался тот самый маслянистый запах, который она так хорошо знала по вещам из сундука Линь Шэна. Чёрная копоть. Яд.