— Реставратор, — тётя Лань кивнула. — У нас таких не было. Чун говорил, у тебя инструменты с собой?

— Да, — Екатерина вытерла руки о передник и показала поясную сумку. — Скальпель, кисти, клей, зажимы.

Тётя Лань подошла ближе, заглянула в сумку. Хмыкнула.

— Всё чужое, — сказала она. — Не наше. Но смотреть интересно. Генерал обрадуется. Он вещи любит старые, дорогие. Когда-то у него был целый сундук с хламом — разбитые вазы, треснувшие чашки, свитки с выцветшими иероглифами. Всё жалко выбросить, но и чинить некому.

— Я могу посмотреть, — сказала Екатерина. — Если разрешат.

— Разрешат, — тётя Лань махнула рукой. — Когда работы поменьше будет. А пока — иди, накрой стол для завтрака.

Екатерина накрыла стол. Тётя Лань показала ей, где взять посуду, как ставить чашки, как раскладывать палочки. Всё было просто, но требовало точности — ни одной лишней вещи, ни одного неверного жеста.

— У нас строго, — предупредила тётя Лань. — Генерал — военный, привык к порядку. Если что не так — может и наказать. Но он добрый, когда не болит.

— А что у него болит? — спросила Екатерина.

— Нога, — тётя Лань вздохнула. — И глаза. Не видит он, бедный. Уже несколько лет. Колдун проклял. Такие дела.

Она замолчала и отвернулась к плите, не желая продолжать.

После завтрака Чун показал ей дом.

Он водил её по коридорам, открывал двери и коротко объяснял назначение комнат.

— Это восточная галерея, — говорил он, указывая на длинный проход с колоннами. — Здесь живут слуги. Твоя комната в конце. Здесь — кухня, уже знаешь. Здесь — кладовая, не суйся без спроса. Здесь — покои генерала. Туда без приказа не ходить.

— А что там? — спросила она, кивая на массивную резную дверь с бронзовыми петлями.

— Скоро сама увидишь, — ответил Чун. — Не торопись.

Он показал ей двор — большой, с каменными плитами, поросшими мхом. В центре стояла сакура. Голая, чёрная, с набухшими почками.

— Зацвёт через пару недель, — сказал Чун. — Тогда красиво будет. А пока — работать, работать и ещё раз работать.

— Что нужно делать? — спросила Екатерина.

— Всё, — Чун развёл руками. — Мыть полы, вытирать пыль, перебирать крупу, носить воду, стирать бельё, разносить еду. Если что сломалось — позвать тебя. Если надо починить — скажешь.

— Поняла, — кивнула она.

— Распорядок такой: встаёшь до рассвета, идёшь на кухню, помогаешь с завтраком. Потом уборка в восточной галерее и в покоях, которые свободны. Обед — в полдень. После обеда — стирка или работа в мастерской. Ужин — перед закатом. После ужина — свободное время. Если есть силы — чини. Если нет — спи.

— Свободное время? — переспросила она.

— Два часа, — улыбнулся Чун. — До отбоя. Зато без работы.

— Хорошо, — сказала Екатерина. Она не привыкла к такому чёткому расписанию, но решила, что справится.

Весь день она работала. Мыла полы, вытирала пыль, носила воду из колодца, чистила овощи. Руки опухли от холодной воды, спина ныла, но она не жаловалась. Тётя Лань поглядывала на неё и одобрительно кивала.

— Работящая, — сказала она Чуну за обедом. — Таких немного. Ты хорошо выбрал.

— Она странная, — ответил Чун. — Но руки у неё золотые. Посмотрим, что из неё выйдет.

К вечеру Екатерина устала до изнеможения. Она едва дотащилась до своей комнаты, рухнула на топчан и натянула одеяло до подбородка. Холод в комнате был ледяным — воздух пробирал до костей, и даже одежда служанки не спасала.

— Холодно, — прошептала она. — Как же холодно.

Она закрыла глаза, но сон не шёл. Тело болело. Пальцы дрожали — от усталости и от холода.

«Завтра будет новый день, — сказала она себе, как учил её генерал. Но потом одёрнула себя: — Какой ещё генерал? Я его даже не видела».

Она перевернулась на другой бок, пытаясь согреться. Бесполезно. Соломенный тюфяк не держал тепло. Одеяло было тонким, как бумага.

— Если я не согреюсь, я заболею, — пробормотала она. — Если заболею, меня выгонят. Если выгонят — я умру.

Мысли путались. Где-то за стеной кто-то кашлянул — тот самый звук, который она слышала в первую ночь. Где-то вдалеке залаяла собака. И вдруг её пальцы начали зудеть.

Сначала она не поняла — показалось. Но зуд усилился, превратился в жжение. Кончики пальцев светились — слабым красным светом, как угли в костре.

— Что за… — начала она.

И тут её скрутило.

Боль была нечеловеческой. Она хотела закричать — но не смогла. Тело сжималось, кости трещали, перестраивались. Глаза застилало пеленой — мир тускнел, терял цвета, но запахи становились острее, ярче. Кожа покрывалась шерстью. Позвоночник выгибался. Мир перевернулся — потолок стал полом, стены разъехались в стороны.

А потом боль прошла.

Она лежала на топчане, уткнувшись носом в соломенный тюфяк. Комната казалась огромной — потолок ушёл куда-то вверх, двери стали шире, стены длиннее. Запахи ворвались в ноздри — солома, пыль, глина, мышиный помёт, холодный воздух с улицы. И где-то далеко — тепло. Живое, пульсирующее, манящее.

Екатерина попыталась встать на ноги — и чуть не упала. Лапы. У неё были лапы. Четыре. С мягкими подушечками и острыми когтями.

Она посмотрела вниз. Белая шерсть. Пушистая.

— Мяу? — попробовала сказать она.

Получилось «мяу».

Екатерина озадаченно села и осознала для себя три вещи.

Первое: она превратилась в кошку. Белую, пушистую, с длинным хвостом.

Второе: в комнате было адски холодно, а шерсть грела плохо.

Третье: где-то в доме наверняка должно быть тепло. Не могут же все жильцы мириться с таким морозом.

Она посмотрела на свои лапы — на мягкие подушечки, на втянутые когти. Потом на хвост — длинный, пушистый, нервно дёргающийся.

— Мяу, — сказала она решительно и потрусила к двери.

ГЛАВА 4. Ночная гостья

Она бежала по коридору.

Лапы слушались плохо — она спотыкалась, скользила по глиняному полу и пару раз врезалась в стены. Но запах тепла вёл её вперёд — живой, манящий, обещающий спасение от холода.

Она бежала на запах тлеющих углей — сладковатый, дымный, живой. Он вёл её по коридорам, мимо спящей кухни, мимо запертых кладовых, мимо стражника, который дремал у дверей главного дома.

В покои она просочилась, как тень — проскочила под дверью, скользнула в комнату и замерла.

Здесь было тепло. Настоящее, живое тепло — не то, что дают батареи центрального отопления, а то, что исходит от тлеющих углей в жаровне. Они горели ровно, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые отсветы. Пахло благовониями, лекарственными травами и ещё чем-то — мужским, терпким.

Комната была красивой. Широкие резные балки под потолком, шёлковые ширмы на окнах, тёплый ковёр на полу. В центре стояла массивная кровать под балдахином, застеленная тёмным шёлком. В углу — низкий столик с чайной утварью, на стенах — свитки с каллиграфией.

На кровати кто-то лежал.

Екатерина осторожно подошла ближе.

Мужчина. Лет тридцати с небольшим, худой, бледный. Глаза закрыты — поверх них чёрная повязка. Одна нога вытянута неподвижно, укрыта одеялом. Длинные тёмные волосы разметались по подушке. Лицо красивое, но измождённое — резкие скулы, плотно сжатые губы.

Генерал. Она не знала, кто он, но чувствовала — важный человек. Даже во сне в нём читалась привычка командовать.

Она замерла на краю кровати, не решаясь двинуться дальше. Она просто хотела согреться — но вдруг он проснётся и прогонит её?

Мужчина пошевелился. Его рука скользнула по одеялу, нащупывая край.

— Холодно, — пробормотал он спросонья.

И замер. Повернул голову в её сторону.

— Кто здесь?

Голос был хриплым, но спокойным. Без страха. Скорее настороженным.

Екатерина молчала. Она не знала, что делать. Она кошка. Она не говорит по-китайски. По крайней мере, в этой форме.

Генерал прислушался. Ноздри его чуть раздулись — он принюхивался, как зверь.

— Кошка, — сказал он, и в голосе мелькнуло удивление. — Откуда ты взялась?