— Он ещё жив, — снова голос Мэйлинь, и теперь в нём звучало раздражение. — Я чувствую, что проклятие ослабевает. Кто-то чинит вещи. Кто-то работает против нас. Найди эту женщину и избавься от неё.

Ответа не последовало — только тишина, но Екатерина почувствовала, как воздух вокруг стал холоднее, и шерсть на её спине встала дыбом, потому что она знала — в комнате с Мэйлинь был кто-то ещё, кто-то невидимый, кто-то, кто не был человеком, и этот кто-то говорил с ней о том, чтобы уничтожить ту, кто чинит вещи, уничтожить её, Екатерину.

Она отступила от двери, стараясь ступать бесшумно, и побежала обратно в свою каморку, и сердце её колотилось так сильно, что она боялась — Мэйлинь услышит, хотя в кошачьем обличье её шаги были неслышны, но страх был сильнее разума. Она вбежала в свою комнату, свернулась клубком на топчане и долго лежала, прислушиваясь к собственному дыханию, пока не поняла, что её никто не преследует, что она в безопасности.

Но она знала теперь, что Сун Мэйлинь вернулась не просто так. Она вернулась, чтобы довести дело до конца, чтобы уничтожить Линь Шэна, и у неё был союзник — тот, кого она не могла видеть, но чей голос слышала в ночи, и этот союзник приказал уничтожить её, Екатерину, потому что она мешала их планам.

Она лежала в темноте, чувствуя, как внутри нарастает страх и одновременно решимость, и знала, что должна быть осторожной, но не может остановиться, потому что теперь на кону не только жизнь Линь Шэна, но и её собственная, и если она перестанет чинить вещи, если остановится на полпути, то всё будет потеряно, и Мэйлинь победит. Она закрыла глаза, пытаясь уснуть, и думала о том, как защитить себя и его, и знала, что ночи теперь будут такими всегда — полными страха и опасности, но она не боялась, потому что у неё была цель и был тот, ради кого стоило рисковать.

ГЛАВА 13. Осада шёлка и яда

Следующие три дня превратились для Екатерины в череду напряжённых, липких часов, когда каждый звук шагов в коридоре заставлял её вздрагивать, а каждый звон посуды — сжиматься в комок, потому что Сун Мэйлинь, казалось, была везде одновременно, и её присутствие ощущалось в доме как запах дыма после пожара — едкий, въедливый, от которого невозможно было избавиться.

В первый день после приезда Мэйлинь проснулась рано, задолго до рассвета, и потребовала, чтобы ей подали завтрак в восточной гостиной, а когда Чун принёс поднос с кашей, рисом и чаем, она отодвинула его с таким видом, словно ей подали отраву, и приказала приготовить заново, потому что каша остыла, а рис был слишком жёстким. Чун, побледневший от унижения, но не смевший перечить, поклонился и побежал на кухню, где тётя Лань, услышав это, разразилась такой яростной бранью, что Екатерина, стоявшая у очага, впервые услышала слова, которые даже в московском метро звучали бы неприлично.

Но это было только начало. После завтрака Мэйлинь объявила, что желает видеть генерала, и, когда Чун передал ей, что господин Линь Шэн не принимает гостей, она расхохоталась громко и неестественно, так что смех её разнёсся по всему коридору, и сказала, что она не гостья, она почти хозяйка, и если он не желает выйти к ней, она придёт к нему сама. И она действительно направилась к его покоям, но у дверей её остановили стражники, которые скрестили копья перед ней, не пуская внутрь. Екатерина, наблюдавшая за этим из-за колонны, видела, как лицо Мэйлинь потемнело от ярости, но та сдержалась, только усмехнулась и сказала, что не станет входить туда, где её не ждут, и развернулась, однако в голосе её звучала такая угроза, что Екатерине стало не по себе.

Тогда Мэйлинь решила действовать иначе. Она приказала своим слугам разобрать сундуки и начала заново обустраивать свою комнату, и вскоре по дому поползли слухи, что она привезла с собой не только одежду и украшения, но и подарки — дорогие вещи, которые, как она говорила, собиралась передать генералу, чтобы показать, что у неё нет к нему зла. Екатерина услышала об этом от тёти Лань, когда та вернулась с кухни после того, как Мэйлинь вызвала её и приказала принести ей свежего молока, хотя в доме не было коровы, и тётя Лань принесла ей козье молоко, а Мэйлинь вылила его на пол, сказав, что эта гадость пахнет козлом, и приказала тёте Лань убрать за собой.

— Она привезла вазу, — сказала тётя Лань, вытирая руки о передник, и голос её дрожал от гнева. — Такую красивую, голубую, с драконами. Говорит, хочет поставить её в покоях господина, чтобы показать, что она желает ему добра. А я знаю, что это не к добру. Я знаю эту женщину.

Екатерина замерла. Ваза. Драконы. Голубая. Она вспомнила сундук, вещи, покрытые чёрной липкой плёнкой, и до неё дошло, что если Мэйлинь снова начнёт оставлять свои подарки в комнате генерала, то весь труд, который она вложила в очищение его вещей, будет уничтожен. Она должна была помешать этому, но как — служанка не может запретить бывшей невесте дарить подарки, и если она скажет хоть слово, Мэйлинь использует это против неё, обвинит в непослушании или даже в воровстве.

Она решила действовать по-другому. Дождавшись, пока Мэйлинь вышла из своей комнаты, она незаметно прошмыгнула туда, притворившись, что убирает, и увидела эту вазу — она стояла на низком столике, красивая, бледно-голубая, с тонкими драконами, которые вились по её бокам. Времени было мало, и она не могла рисковать, потому что в любой момент могла вернуться Мэйлинь. Затаив дыхание, Екатерина провела пальцем по внутреннему краю вазы — и пальцы наткнулись на то самое липкое, маслянистое вещество, которое она уже научилась распознавать. Её захлестнуло отвращение, смешанное со страхом. Она убрала руку, выскользнула из комнаты и поняла, что Мэйлинь продолжает своё дело — она снова пытается отравить дом, и если ей позволят, она уничтожит всё, что Екатерина успела восстановить.

В тот же день Мэйлинь предприняла вторую попытку приблизиться к генералу. Она передала ему через Чуна письмо — надушенное, свёрнутое в трубочку и перевязанное шёлковой нитью. Екатерина, узнав об этом, затаила дыхание, гадая, что в этом письме, но догадываясь, что Мэйлинь попытается соблазнить его обещаниями, вернуть его доверие, чтобы снова получить доступ к его покоям и его жизни. Чун отнёс письмо, и генерал долго молчал, а потом сказал только одно: «Не читал. Сожги». Чун вышел из его покоев бледный и растерянный, и Екатерина почувствовала облегчение, но оно оказалось недолгим — через час Мэйлинь узнала об этом ответе, и ярость её была такой сильной, что она разбила зеркало в своей комнате, и осколки разлетелись по полу, поранив служанку, которая стояла рядом.

Но Мэйлинь не сдалась. На третий день она надела своё самое красивое платье — алое, с вышитыми золотыми драконами, — и вышла в сад, где знала, что генерал иногда сидит под сакурой. Екатерина видела её оттуда, где стояла у колодца, и Мэйлинь выглядела как прекрасный цветок, ядовитый и манящий одновременно. Она стояла среди ветвей сакуры, и в этот момент Екатерина заметила, что почки на дереве наконец лопнули, выпуская на свет первые розовые лепестки. Это было красиво и страшно одновременно, потому что она знала — Мэйлинь использует это.

Когда генерал вышел в сад — Чун помог ему добраться до скамьи, и Линь Шэн сел, прислонившись спиной к стволу дерева, — Мэйлинь шагнула к нему, и голос её звучал мягко, почти нежно, совсем не похоже на тот ледяной голос, которым она командовала слугами.

— Линь Шэн, — сказала она, и в голосе её слышалась торжествующая улыбка, — посмотри, сакура зацвела. В день моего приезда. Это знак, ты не чувствуешь? Даже природа радуется, что я вернулась к тебе. Даже ветер принёс весну вместе со мной. Разве ты не видишь, что это судьба? Что нам суждено быть вместе, и всё, что было раньше, — просто ошибка, которую можно исправить?

Она протянула руку, коснулась ветки, и розовый лепесток упал ей на ладонь, и она поднесла его к губам, словно целуя. Екатерина, наблюдавшая за этим, чувствовала, как грудь обжигает горькая ревность, смешанная с отвращением, потому что Мэйлинь использовала даже цветение сакуры как оружие, как доказательство своей правоты, как способ манипулировать человеком, который не мог видеть эту красоту собственными глазами.