Чун был в сознании, но глаза его уже закатывались, он пытался что-то сказать, но губы шевелились беззвучно, дыхание было поверхностным, прерывистым, а по его лицу пробегала мелкая дрожь. Это был не просто удар ножом — это был удар отравленным клинком.

— Тётя Лань, воды, чистой ткани, быстро! — Екатерина не думала, она действовала, как в своей мастерской, когда перед ней лежала вещь, которую нужно было спасти. Она взяла его руку, нащупала пульс — слабый, нитевидный, едва различимый. Если она ничего не сделает, он умрёт через несколько минут. Но обычное перевязывание не поможет — яд уже начал действовать, и она видела, как чёрные нити медленно расползаются от раны по его коже, словно корни ядовитого растения.

Тётя Лань принесла воду и чистые тряпки, и Екатерина сразу же принялась за дело. Она промыла рану, стараясь не смотреть на то, что было внутри, хотя руки её дрожали. Затем она взяла свои инструменты, которые всегда носила в поясной сумке: иглы, нити, скальпель, зажимы. Но прежде чем наложить швы, нужно было остановить действие яда.

Она прикоснулась пальцами к краям раны, чувствуя, как чёрная копоть липнет к её коже, холодная и маслянистая. И в этот момент печать на её запястье вспыхнула — горячим, пульсирующим светом, который она никогда раньше не чувствовала так явно. Её пальцы, казалось, сами начали двигаться, впитывая эту чёрную субстанцию, вытягивая её из раны Чуна, как губка впитывает воду. Она чувствовала, как яд перетекает в неё, как он наполняет её руку холодом, но печать на запястье горела всё сильнее, сжигая эту черноту, превращая её в ничто.

Чун застонал, дёрнулся, но она удержала его плечо, продолжая впитывать яд, пока последняя чёрная нить не исчезла с его кожи, оставив рану чистой, красной, нормальной. Печать на её запястье пульсировала ещё несколько мгновений, потом успокоилась, и Екатерина почувствовала, как усталость наваливается на неё — не физическая, а какая-то глубокая, словно она отдала часть себя.

Она перевязала рану чистой тканью, накладывая плотную повязку, чтобы остановить кровь, и когда последний узел был завязан, выдохнула и почувствовала, как у неё подкашиваются ноги.

— Он будет жить? — голос тёти Лани был едва слышен.

— Должен, — Екатерина провела рукой по лбу, вытирая пот. — Я вытянула яд. Теперь ему нужен покой и тепло. И чтобы кто-то следил за ним. Если не начнётся лихорадка, он поправится.

В этот момент в дверях появился Линь Шэн. Он опирался на трость, и лицо его было напряжённым, словно он услышал крик и пошёл на звук, несмотря на боль в ноге и стражников, которые пытались его остановить. Чун лежал на полу, бледный и неподвижный, но грудь его уже поднималась и опускалась ровнее, а кожа, только что серая, начинала розоветь. Екатерина сидела на коленях в луже крови, с иглой в руке и с красными от крови пальцами, и в глазах её была та особенная пустота, которая бывает после того, как отдаёшь слишком много сил.

— Что случилось? — голос Линь Шэна был резким.

— Кто-то напал на Чуна, — ответила она, поднимаясь на ноги. — Ножом. В плечо. Клинок был отравлен чёрной копотью — той самой, что была в твоих вещах. Я вытянула яд через печать. Он выживет.

Она подняла руку, показывая запястье, где печать всё ещё тускло светилась, но свет этот был слабее, чем обычно, словно она потратила часть её силы. Линь Шэн шагнул вперёд, наклонился к Чуну, провёл рукой по его лицу, проверяя, дышит ли он, и когда он убедился, что тот жив, он медленно выпрямился и повернулся к Екатерине. В его глазах, скрытых повязкой, она не могла прочитать выражение, но голос его был тёплым и благодарным.

— Ты спасла его, — сказал он. — Ты спасла человека, который был верен мне все эти годы. И ты вытянула яд. Ты сделала то, чего не мог сделать ни один лекарь в этом городе.

— Я сделала то, что должна была сделать, — ответила она. — Но кто-то хотел его убить, и этот кто-то, скорее всего, хотел избавиться от человека, который мог бы защитить меня. Чун был на моей стороне. И это сделали, чтобы ослабить меня.

Она не сказала «монах», но они оба знали, кого она имела в виду. Линь Шэн молчал, и она видела, как его лицо меняется, как гнев и сомнение борются в нём, как он переваривает эту мысль, которая была слишком страшной, чтобы принять её сразу. Но на этот раз он не колебался так долго, как в прошлые разы.

— Приведите лекаря, — сказал он тёте Лани. — И пусть кто-нибудь из воинов охраняет Чуна. Я хочу знать, кто это сделал.

Тётя Лань кивнула и побежала выполнять приказ, а Екатерина осталась стоять рядом с Чуном, чувствуя, как руки её дрожат от напряжения, от страха, от всего того, что она только что пережила. Линь Шэн подошёл к ней, взял её за руку и провёл большим пальцем по её запястью, где печать всё ещё пульсировала тёплым, живым светом.

— Ты отдала часть себя, — сказал он тихо. — Я чувствую это. Печать стала слабее.

— Это ничего, — ответила она. — Он жив. Это главное.

— Для меня это не ничего, — его голос стал твёрже. — Ты не должна жертвовать собой ради каждого, кто попадает в беду. Ты нужна мне. Ты нужна этому дому.

Она хотела ответить, но не нашла слов. Она просто стояла рядом с ним, чувствуя его тепло, его уверенность, и в этом моменте было больше силы, чем в любых словах.

Позже, когда Чуна перенесли в его комнату и уложили на кровать, Екатерина сидела рядом с ним, держа его руку и проверяя пульс. Он пришёл в себя, глаза его открылись, и он посмотрел на неё мутным, непонимающим взглядом.

— Мо? — прошептал он.

— Я здесь, — ответила она. — Ты будешь жить. Я позаботилась об этом.

— Кто... — он попытался приподняться, но она удержала его за плечо.

— Лежи. Не двигайся. Мы разберёмся, кто это сделал. А сейчас твоя задача — выздороветь.

Чун закрыл глаза, и дыхание его стало ровнее, спокойнее. Она вышла из его комнаты и подошла к колодцу во дворе, набрала воды и долго смывала с рук кровь и остатки чёрной копоти, глядя на то, как чистая вода окрашивается в красный и чёрный.

В этот момент к ней подошёл один из стражников, который стоял на посту у ворот. Он был молодым, с серьёзным лицом и настороженным взглядом, и, когда он заговорил, голос его звучал тихо, чтобы никто не услышал.

— Госпожа Мо, — сказал он, и она удивилась, что он называет её так, потому что она была всего лишь служанкой. — Я должен кое-что сказать вам.

Она повернулась к нему, вытирая руки о передник.

— Говори.

— Я видел, как монах выходил из кладовой сегодня утром, — сказал стражник. — Он был один, и когда он вышел, на его руке была кровь. Я не хотел верить своим глазам, но я видел это. И я подумал, что вы должны знать.

Екатерина смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается холодная, ясная уверенность. Теперь у неё было свидетельство. У неё был человек, который видел, что монах был там, где нашли Чуна. И этот человек готов был говорить.

— Ты готов повторить это перед господином? — спросила она.

— Да, — ответил стражник. — Я видел то, что видел. И я не хочу, чтобы невиновные страдали из-за чужой злобы.

— Тогда пойдём, — сказала она. — Сейчас.

Она пошла к покоям Линь Шэна, и на этот раз стражники не остановили её, потому что они видели, как она спасла Чуна, и знали, что она теперь была не просто служанкой, а той, кто возвращала к жизни тех, кто был важен для господина. За ней, с твёрдым лицом, следовал молодой стражник.

Она вошла в его комнату, и он сидел на кровати, ожидая её, словно знал, что она придёт.

— У меня есть свидетель, — сказала она прямо. — Стражник, который видел монаха, выходящего из кладовой сегодня утром. На руке у монаха была кровь. Чуна нашли в кладовой.

Линь Шэн медленно поднялся на ноги, опираясь на трость, и лицо его было твёрдым, решительным. Он повернулся к стражнику, и голос его был спокоен, но в нём чувствовалась сталь.

— Ты готов повторить это перед всеми? Перед монахом?

— Да, господин, — ответил стражник. — Я готов.