Но не это делало меня счастливым. Впервые я мог что-то изменить. Не только в собственной жизни. Но в жизнях окружающих существ.

По моему приказу строились фермы. Через несколько месяцев они обеспечат пищей бедные кварталы. Новая лечебница спасёт тех, кто прежде умирал от простых болезней, и ряды бездомных, которые до этого были никому не нужны пополнят нашу армию, с глазами наполненными не только надеждой, но и истинным светом. Фабрики дадут работу, а защитный контур не позволит ни единой твари Бездны пролить и капли крови жителей города Порфос.

Возможно, Повелитель именно этого и хотел.

А может быть, всё добро являлось лишь побочным следствием более страшного плана.

Я не знал. И в глубине души это пугало.

В моем новом кабинете на стене висела древняя фреска, подаренная городскими мастерами. На ней был изображён ночной караван, идущий через пустыню под чёрным небом. Люди казались крохотными рядом с каменными исполинами, чьи лица ветер обточил до безликих масок.

Фреску преподнесли за то, что я распорядился перенести строительство плавильной фабрики в соседний квартал.

Старое место находилось рядом с мастерскими художников. Дым и жар уничтожили бы их работы. Решение не стоило мне почти ничего. Для них же стало спасением.

Впрочем, картины больше не владели моими мечтами, как прежде. Но любить искусство я не перестал. Мир Сейлоста удивлял его формами. Здесь существовали галопанели, по которым непрерывно передавали «новости», как называла их моя наложница Фейлара.

Движущиеся изображения рассказывали о войне, ценах, политике и жизни далёких городов. Казалось информации было даже слишком много для примитивных умов хуманов.

Поэтому на их фоне замершая живопись одновременно казалась прекраснее и в то же время менее ценной.

Фейлара однажды назвала Асшор диким миром, когда я рассказывал ей о своей родине. Я даже на мгновение расстроился таким сравнением.

А потом подумал и понял, что она права. Теперь, глядя на чёрное небо мира Сейлоста, я почти не вспоминал Асшор.

Почти.

Иногда песчаная буря усиливалась. Видимость падала даже для моего развитого Восприятия, и город исчезал за мутной стеной песка.

Тогда в памяти всплывал мир мертвых Тесэр. Проклятый всеми Богами сотник Оцев, продавший нас нежити. Мёртвые товарищи. Бегство. Бездна страха, боли и чужой смерти.

И эти воспоминания заставляли вспомнить, что из всех нас выжили только трое. Всего трое из нескольких сотен.

В такие ночи никакие наложницы не могли согреть мою постель. Я отправлял их прочь, отключал галопанели и долго смотрел в чёрное окно.

И только один вопрос возвращался снова и снова:

— Что было во мне настолько важного, чтобы истинный Бог решил спасти именно меня из той бездны ужаса и смерти?

Я стал королём арахнидов. Руководил строительным кластером. Получил армию и город. Но тогда, в мире Тесэр, я не был никем.

Слабый. Испуганный. Не особенно верный. Не самый умный, как бы не печально это было признавать. Во мне не было ничего, что могло заинтересовать Бога. И глубоко в душе я знал ответ.

Ничего.

Не было никакой великой судьбы, скрытого могущества или незаменимого дара во мне. Повелитель спас меня не потому, что я этого стоил. И оттого цена его милости казалась ещё более непомерной. Я не знал, смогу ли когда-нибудь выплатить этот долг. Возможно, именно поэтому мне и был отдан Порфос. Не как награда. Как возможность попытаться.

Было в этой бешеной гонке сквозь пустыню что-то особенно приятное. Пусть хитиновая броня на моем теле почти не позволяла ощутить прикосновения ветра, но я всё равно чувствовал даже через пластины экзокостюма, как его потоки обтекают тело, посвистывают в сочленениях панциря и срывают песчинки с острых краёв наплечных пластин технодоспеха. Я сидел прямо на броне местной самоходной телеги, которую в мире Сейлоста с излишней серьёзностью называли транспортной платформой, и смотрел, как навстречу несётся изломанный горизонт.

Под броней рычал двигатель. Широкие колёса молотили песок, оставляя за собой густой хвост пыли. Платформа подпрыгивала на незаметных под барханами камнях, металлический корпус содрогался, а закреплённые на бортах ящики грохотали так, словно внутри перекатывались кости неупокоенных мертвецов.

В этом определённо имелось нечто от езды на турах.

Стоило мне подумать об этом, как память услужливо вытащила на свет давно забытые образы. Детство. Стадо на выпасе. Пыльная дорога у деревни. Толпа оголтелой гоблинской детворы, которой нечем заняться в краткий миг после работы и до захода светила за горизонт, и у которой ещё недостаточно разума, чтобы бояться сломанных костей.

Мы подкрадывались к зазевавшемуся туру всей ватагой. Самый ловкий цеплялся за густую шерсть, забирался на спину и помогал остальным. Потом кто-нибудь особенно одарённый обязательно дёргал зверя за ухо или хлопал по боку.

Тур срывался с места. Огромный, разъярённый, мычащий так, что дрожала земля. Он нёсся через поле, разбрасывая копытами грязь, а мы вцеплялись в длинную шерсть на его шее и орали от восторга. Ехали, пока зверь не сбрасывал нас одного за другим.

Обычно всё заканчивалось синяками. Иногда, вывихами. Один раз мне выбило два зуба, но уже через неделю я снова полез на тура.

Наверное, именно эти воспоминания и позволяли радоваться нынешней поездке. Вокруг меня лежал чужой мир с чёрным небом, проклятыми пустынями и тварями Бездны, а я хотя бы ненадолго чувствовал себя тем глупым мальчишкой, для которого величайшей опасностью был сердитый пастух с розгами.

Хотя сейчас мы отправились вовсе не развлекаться.

Четыре единицы лёгкой бронетехники шли на предельной скорости, растянувшись в боевом построении. На первой платформе находились связисты и местные операторы. На второй разместились мои штурмовики. Третья несла дополнительное оружие, щитовые накопители и две переносные артефактные установки. Четвёртая замыкала строй, прикрывая нас от возможного нападения с тыла.

Очередной экстренный выезд. Очередная группа рейдеров.

Наши птички, лёгкие разведывательные аппараты, постоянно кружившие над главными транспортными артериями, засекли движение неопознанной бронетехники. Группа шла к одному из рудных складов, обходя сторожевые пункты и прячась в складках местности.

На радиозапрос моих связистов они не ответили.

Глупо с их стороны. Особенно если учитывать, что должно было случиться дальше.

Местные хуманы слишком уверовали в собственную технику. Они считали, будто толстая броня, несколько крупных орудий и управляемые снаряды превращают их в хозяев пустоши.

В каком-то смысле так оно и было. Против обычных караванщиков. Против плохо вооружённых кочевников. Против мелких поселений, где десяток старых винтовок считался полноценным арсеналом.

Но не против нас.

Кроме мобильности, местная техника почти ничего не могла дать своим владельцам. Броня защищала от пуль и осколков, однако не от магии. Двигатели позволяли быстро пересекать пустыню, но были бесполезны, если сама земля разверзалась под колёсами.

Предыдущий отряд кочевников тоже бахвалился.

Их главарь долго рассказывал по связи о барражирующих дронах имеющихся у него на вооружении. Обещал, что они разорвут нас на части ещё до того, как мы увидим противника. Требовал оставить оружие, технику и уйти пешком, если хотим сохранить жизни.

Потом дроны поднялись в воздух.

Наши винтовки выплюнули молнии. Дорогие барражирующие дроны один за другим превратились в снопы искр и рухнули на песок оплавленными обломками, даже не сдетонировав.

Спеси у кочевников сразу поубавилось. А после того, как я впервые применил Микоз D ранга, она исчезла окончательно.

Заклинание позволяло изменить свойства твёрдой поверхности на расстоянии до пяти вёрст. Не имело значения, находился передо мной камень, спёкшаяся глина или плотный песок. В выбранной области радиусом около сотни шагов земля утрачивала прочность и превращалась в подобие зыбучего болота. Не особо глубокого, от силы пару локтей. Но этого было достаточно.