Ир…

Дальше была пустота.

Нефилим торжествовал.

Астральные твари прижимались к барьеру всё плотнее. Их пасти раскрывались, готовясь разорвать мою душу в тот миг, когда исчезнет последний луч защиты.

Я не могла двигаться. Не могла думать. Не могла вспомнить, зачем пришла сюда. Оставалось только сдаться. Разжать несуществующие пальцы. Позволить шкатулке упасть в Бездну. И тогда среди рёва, проклятий и безумного хохота древнего нефилима прозвучал голос.

Спокойный. Заботливый. Такой знакомый, что душа узнала его раньше разума.

— Ну что же ты так испугалась, моя дорогая Себия?

Всё вокруг замерло. Демоны застыли. Крики погибающих подданных оборвались.

Голос повелителя не был громким. Ему не требовалось перекрывать астральную бурю. Он звучал внутри защитных рун, в самой основе света, которым Бог когда-то изменил мою душу.

— Вот же они, искры душ твоих драгоценных детей, — продолжил он. — Просто посмотри на них. Посмотри, как они выросли, пока ждали твоего возвращения…

От этих слов ужасы отступили. Не исчезли полностью. Я по-прежнему видела зубастые пасти за барьером и чувствовала ненависть древнего нефилима. Но они больше не казались единственной существующей реальностью.

Я вспомнила имя. Самое главное в моей жизни. Ир’Чин. Мой Бог был рядом.

Шкатулка не разрушилась. Её тяжесть вернулась. Металл снова давил на ладони, и это ощущение стало прекраснее любого благословения.

Я держала её. Не потеряла. Не предала. Ещё не проиграла.

— Повелитель… — выдохнула я.

Не знаю, был ли у меня голос. Но он услышал.

— Смотри, Себия.

Я посмотрела. Не глазами. В астрале они были бесполезны. Я обратилась к крови, памяти и той незримой связи, ради которой исчезла часть мира Архарис.

Сначала ничего не увидела. Только хаос красок. Безумные образы. Чужие воспоминания и несбывшиеся судьбы. Вокруг тянулись миллионы нитей, каждая из которых могла вести к миру, душе или давно погибшей вероятности.

Затем среди них зажглись две искры. Слабые. Далёкие. Но до боли знакомые. Я узнала бы их среди миллиардов.

Первая была тёплой, гибкой и упрямой. Она горела ровно, скрывая под спокойным сиянием знакомую решительность. Халия. Моя девочка. Только уже не девочка.

Вторая искра казалась ярче, но её свет постоянно дрожал, словно бился с окружавшей тьмой. В ней чувствовались сила, гнев и что-то тяжёлое, появившееся за годы моего отсутствия. Масет. Мой сын.

Живые. Они были живы. Эта мысль пронзила меня сильнее любого оружия.

Я увидела лица. Красавицу Халию. Она выросла. Детская мягкость исчезла, черты стали тоньше и строже. В её взгляде поселилась осторожность человека, слишком рано узнавшего цену доверия. Волосы были собраны на затылке, а на щеке тянулся едва заметный шрам.

Масет возмужал. Плечи стали шире. Мальчик, цеплявшийся за край моей одежды, превратился почти в настоящего воина, пусть и ростом был всего три локтя. Он держал оружие, которое я не могла толком даже увидеть, и смотрел в темноту так, словно ожидал нападения каждое мгновение.

Сколько им теперь лет? Как долго я отсутствовала?

Мои ноги словно сами собой понесли меня сквозь эти поля судеб и алчущих душ, в сторону моих детей.

Сказать, будто я рисковал, означало бы погрешить против истины. Опасность существовала, отрицать очевидное было глупо. Астрал никогда не становился безопасным только потому, что путник заранее предусмотрел несколько путей отступления. Особенно на пути к осколку мира, который уже многие годы блуждает среди течений Бездны. Здесь могли обитать создания, чья природа оставалась неизвестной даже мне, а самые точные вычисления порой разбивались о чужую волю, случайное искажение пространства или вмешательство силы, находившейся за пределами восприятия.

Но между опасностью и настоящим риском имелась существенная разница. Благодаря моей связи с Чревом миров древа реальности, соединённым с ним мировым осколком и павшим алтарём внутри домена, я мог выбраться из жалкой шкатулки Тризиастра почти в любой момент. Артефакт удерживал мою проявленную сущность, ограничивал обычное восприятие и замедлял внутреннее течение времени, но не мог полностью отсечь меня от пространства, которое уже стало частью моей природы.

Если бы возникла необходимость, я просто разорвал бы эту границу. Воплотился бы в астрале в уже подготовленном конструкте душ. После чего попытался бы самостоятельно добраться до Сейлоста.

Причем я не сделал этого вовсе не из-за жадности. Точнее, не только из-за неё.

Подобный манёвр потребовал бы значительного расхода энергии Силы души. Слишком большого. Однако сама по себе цена не остановила бы меня, если бы жизнь Себии оказалась под настоящей угрозой.

Однако, необходимости вмешиваться я просто не видел.

Через ментальную связь, усиленную праной света, со своей верховной жрицей я постоянно ощущал окружающую обстановку. Не так полно, как воспринимал мир собственными глазами, но достаточно, чтобы следить за её состоянием, устойчивостью защитных рун и приближением астральных хищников. Я чувствовал страх Себии, удары древнего нефилима по заслонам её разума и то, как чужие образы пытались сбить её с пути.

Ситуация была тяжёлой. Но не безнадёжной.

Тогда как перемещаться по чужим координатам кровных уз самостоятельно оказалось бы в десятки раз затратнее. И это с учётом того, что на создание излома уже ушли колоссальные объёмы энергии, накопленной в мире Архарис за тысячелетия страданий.

Одно дело, построить путь для существа, чья кровь и душа являлись ключом. Совсем другое, протащить по этой дороге меня.

Моя энергетическая масса давно не соответствовала внешним размерам. Даже если принять облик обычного гоблина, спрятать силу под десятками заслонов и отсечь лишние связи, пространство всё равно почувствует истинную тяжесть переносимой сущности. В ритуалах подобного толка воспользоваться обманом не выйдет. И от этой напасти страдал не только я, но и владыка Лакриш Иор тоже был ограничен в своих перемещениях, тогда как создать себе тело более слабое, иную ипостась он тоже мог.

Так что ритуал пришлось бы усиливать многократно. Возможно, в тысячи раз.

И требуемый объём средств становился не просто неприятным, а неподъёмным. Сотни миллионов душ пришлось бы сжечь ради единственного шанса перемещения, и даже тогда никто не гарантировал успешного исхода.

Слишком дорого. Слишком опасно. Слишком мала вероятность окупить затраты, особенно если на другой стороне ожидало серьёзное сопротивление.

И это при использовании двух родственных душ как координатных якорей.

Ведь если с противоположной стороны никто не поддерживал прокол, ритуал всегда оставался отчаянной попыткой ударить вслепую по одной точке среди бесконечности. Малейшее смещение кровной связи, изменение структуры осколка, пространственная буря или вмешательство Бездны могли увести проход в сторону.

И тогда вместо осколка мира Сейлоста я оказался бы в пустоте. Или внутри чужого мира. Или непосредственно в пасти существа, достаточно древнего, чтобы использовать души Себии и её детей в качестве приманки. Как и в дальних пространствах хаоса и Бездны можно было оказаться очень легко, слишком далеко от оси планов, и выбраться оттуда было бы пусть не невозможно, но невероятно тяжело.

Потому как будь такой способ путешествий прост и надёжен, им постоянно пользовались бы все демоны Бездны. Они захватывали бы представителей знатных родов, сохраняли их души и спустя годы открывали переходы туда, где находились кровные родственники пленников.

Каждый успешный поход приносил бы новые якоря. Каждый пленник становился бы ключом к родному миру. Планы Бездны давно превратились бы в сеть врат, ведущих к бесчисленным цивилизациям.

Но этого не происходило. Демоны искали слабые участки реальности, следовали за массовой смертью, откликались на призывы безумных магов и веками ожидали подходящего сопряжения миров. И это значило, что даже самые могущественные из них считали использование кровных уз слишком дорогим и ненадёжным способом для перемещения.