— Хорошо бы только шишки, сынок.

После ужина и невероятно вкусного чая с мёдом мне предложили посмотреть фотоальбом. На целый час я с головой ушла в детство и юность Вадима: от пелёнок до выпускного. Дальше снимки обрывались.

Он был умилительным ребёнком. Прямо пухлощёкий пупсик с ямочками на щеках. Я бы зацеловала такого. В подростковом возрасте — щуплый, долговязый, но всё равно с какой-то своей, тихой симпатичностью. А сейчас… сейчас он просто идеальный. И я поймала себя на мысли, что люблю его всё сильнее с каждым новым кадром.

Разошлись ближе к полуночи. Спать нас уложили в его старой комнате.

— Я им понравилась? — спросила я, устраиваясь у Вадима под боком.

Он сразу притянул меня ближе, укрывая одеялом.

— Ты не можешь не понравиться. И родители всегда уважали мой выбор. Всегда.

— Мне они тоже понравились. Очень простые. И добрые.

Утром меня ждали блины с творогом, а Вадима — с мясом. Его мама знала, кого как кормить.

После завтрака Вадим ушёл помогать отцу в гараж, а я осталась с Еленой Викторовной в палисаднике.

Никогда не думала, что полоть грядки — такое залипательное занятие. Это как медитация: сидишь, ковыряешься в земле, слушаешь пение птиц, болтаешь о разном.

Я озвучила эту мысль вслух.

— Ты в квартире выросла, да? — спросила она, не отрываясь от грядки.

— Нет, в доме. Просто у нас всегда был садовник.

— Кто?

— Садовник. Человек, который ухаживал за участком.

Елена Викторовна на мгновение замерла. Я увидела, как напряглись её плечи, но она ничего не сказала. Только кивнула и продолжила работать.

А позже я случайно услышала её разговор с Вадимом на кухне. Дверь была приоткрыта, и голос его мамы доносился отчётливо:

— Сынок, Виталина… она из очень обеспеченной семьи? Она сказала, что в доме росла, но у них был садовник.

— Мам, какая разница?

— Ты же… ты же не ради этого? Ты же не альфонс? Не морочишь девочке голову? Она же хорошая. И любит тебя. Это по взгляду видно. Так на тебя смотрит.

— Мам, я тоже её люблю.

— Точно? Такое чувство, что она тебя — больше. Мы тебя не так воспитывали, Вадим. Имей в виду, что обижать её нельзя.

— Мам, да не нужны мне её деньги. Она нужна. Мы из-за этих грёбаных денег четыре месяца потеряли, хернёй страдали. И вообще страдали.

— Не ругайся!

— Не ругаюсь. Я её люблю. Очень.

— Это из-за неё ты тогда на Новый год не приехал?

— Да.

— Смотри, не обидь. Узнаю — получишь у меня. Понял?

— Мам, я так-то твой сын, ничё?

— А она — девочка. И теперь тоже часть семьи. Я предупредила.

Дальше я не стала слушать. Но его слова легли бальзамом на душу. Так тепло, так спокойно. Я прислонилась лбом к косяку и улыбнулась.

По дороге домой я решилась спросить про тот самый праздник.

— Вадим… а ты Новый год с родителями отмечал? В семейном кругу?

— Если бы, — он посмотрел на меня странно.

— А с кем?

— А ты с кем?

— Я одна.

— И я один.

— А где? Я ведь приезжала к тебе домой, а тебя не было.

Он медленно съехал на обочину, включил аварийку. Повернулся ко мне.

— Во сколько?

— Где-то в полдвенадцатого. Постояла под дверью минут пять и уехала. Думала, ты с семьёй или друзьями.

— Вита… я до трёх ночи просидел под твоим домом. Как дурак последний. Даже не подозревая, что ты там не живёшь.

— Прости, — прошептала я, чувствуя, как горло сжимает комок.

— И ты меня. Нужно было просто позвонить. А я не смог себя перебороть.

Потом он рассказал, как ещё приезжал. Как ждал у пустого дома. А я в этот момент смотрела на него и думала, что Елена Викторовна не права. Он любит меня. Не меньше. А может, даже сильнее.

— Вадим, как у вас дела? Я почти готова! — кричу в прихожую, заправляя последнюю непослушную прядь за ухо.

Пауза. Потом его голос, чуть приглушённый, но тёплый:

— Мы готовы, любимая. Ждём.

Я поправляю бретельку платья, ловлю себя в отражении. Чёрный бархат мягко облегает талию, не сдавливая. Идеальный макияж. Волосы уложены в ленивую волну.

Идеально.

Но сегодня — канун Нового года. И я хочу, чтобы всё было именно так.

Выхожу.

Вадим сидит на корточках перед низким пуфиком, в чёрных брюках и белоснежной рубашке, расстёгнутой ровно на одну пуговицу. На запястье — часы, которые я подарила ему на годовщину, на поясе — кожаный ремень, который он когда-то считал «ненужным аксессуаром для галочки». Сейчас он выглядит… иначе. И он сам купил это. Я тут ни при чём. Помню тот вечер: мы сидели на кухне, я рассказывала, как мы с отцом любили ходить в театр. Он ничего не сказал тогда. А через неделю принёс билеты, чехол с костюмом и пакет с рубашками. С тех пор в его гардеробе стали появляться пиджаки, брюки, рубашки, запонки. А в нашей жизни — кусочки моего прошлого, в которое он сначала категорически отказывался входить. «Я в твою жизнь не хочу», — говорил он тогда. А теперь? Знает, какой вилкой есть рыбу, не морщится, когда официант меняет бокалы, и держит осанку так, будто всю жизнь провёл в ложах партера. Выучил сервировку и этикет. Ради меня. Ради нас. Это не было уступкой. Это был его тихий, мужской способ сказать: «Я с тобой. Во всём».

— Па, неть, те! — Вика тычет пальцем в сторону своих дутиков. Пухлых, розовых, с мехом. Ей скоро три, но характер — как у меня в двадцать. Упрямый. Настоящий.

Вадим вздыхает, но глаза смеются.

— Малыш, мы на машине поедем. Там тепло. И у тёти Веры тоже. Тебе будет жарко. А в этих… — он бережно берёт в руки лаковые туфельки, — и красиво, и не жарко. И к платью твоему они подходят. Мама так старалась. Выбирала.

— Неть.

Я подхожу, присаживаюсь рядом. Шуршу тканью.

— А у Алисы таких туфелек нет, — говорю мягко.

Вадим поднимает взгляд. Скользит снизу вверх. Задерживается на шее, на ключицах, на губах. Улыбается. Медленно. Хищно, но по-домашнему. Как кот, который знает, где спрятана сметана, но не торопится.

Мне нравится, как он смотрит на меня. Как будто я — подарок, который он ещё не устал распаковывать. А распаковка — его любимое занятие.

Вика фыркает, но протягивает ногу. С видом королевы, снизошедшей до милости.

Принцесса.

Я улыбаюсь, пряча усмешку. Избалована? Да. Но кто виноват? Вадим. Он готов выполнить любую её прихоть, лишь бы она улыбалась. И я не мешаю. Пусть будет счастливой. Пусть знает, что её любят не за то, какая она, а просто за то, что она есть.

Мы едем отмечать Новый год к Веронике.

Спускаемся на парковку на лифте. В машине пахнет кофе, прогретой кожей сидений и его парфюмом. Вадим завёл её заранее, как всегда. Подарки в багажнике уложены аккуратно. Я застёгиваю ремень.

— Ты сегодня… — он начинает, глядя на разрез платья. — Очень красивая.

— Знаю, — смеюсь. — Но спасибо.

Он накрывает мою ладонь своей. Тёплой. Едем.

Дом Вероники и Ромы напоминает мне отцовский: просторный, с высокими потолками и панорамными окнами, за которыми мерцают гирлянды и отражаются силуэты елей. В нашей квартире было бы тесно для нашей большой компании. Мы так никуда и не переехали — нам хватает. Парковка забита. Снег под подошвами хрустит. Дверь открывается — и нас накрывает волна тепла, запаха мандаринов, корицы, хвои и чьих-то дорогих духов.

— О, а вот наша любимая сестричка! — Рома выходит в прихожую. На руках у него Алиса, с растрёпанными кудрями, прижавшаяся щекой к его плечу.

Вадим жмёт ему руку, хлопает по плечу, по-братски.

— С наступающим. Подарки сейчас принесу.

Рома уже снимает с меня шубу, протягивает мягкие тапочки.

— Вита, проходи. Вероника тебя заждалась.

В гостиной — хаос. Но уютный. Дети носятся между диванами, как метеориты в замедленной съёмке.

Максим, брат Ромы, обнимает жену Алину, их Ярослава и Данил гоняются за двойней Кости и Ани — Владом и Мирой. У Ромы с Вероникой тоже двое — Арсений и Алиса. Странно, но мальчишки все очень спокойные, а девчонки командуют парадом. Строят отцов, дедов, даже кота заставляют уступать дорогу. Маленькие генералы в бархатных платьях и с бантами.