Его губы сползают с моих на шею. Щетина царапает кожу, но это приятно. Руки блуждают по моему телу, сжимают талию, но всё ещё через хлопок моей футболки. А я хочу чувствовать кожу. Кожа к коже. Без барьеров, без этой нелепой прослойки из ткани.

Он словно притормаживает. Дышит ровно, но я чувствую, как напрягаются его плечи, как замирает дыхание в горле. Боится? Ждёт разрешения?

Я не буду ждать.

Подхватываю край его футболки, тяну вверх. Он тут же подаётся навстречу, помогает снять, и ткань улетает на соседний стул. Но моей суждено остаться. Она мешает, кажется чужой на разгорячённой коже.

— Вадим… — шепчу, кусая его у основания шеи, там, где пульс бьётся часто-часто. — Пожалуйста.

Он понимает. Его ладони, большие и горячие, скользят под подол моей футболки. Пальцы касаются живота, и меня бросает в мелкую дрожь. Я выгибаюсь, невольно, как кошка, которую погладили именно там, где хотелось. Он тянет ткань вверх. Прохладный воздух обжигает кожу. Его взгляд замирает на кружевном лифчике.

— Он мне снился, — проводит пальцем по краю чашки. Кончик слегка дрожит. — Ты же в нём была… когда переодевалась в кофейне салона?

Я вспоминаю.

— Так всё-таки это был ты там? — усмехаюсь, но голос срывается на выдохе.

— А кого ты хотела? — он наклоняется ближе, дыхание обжигает ключицу.

— Тебя. Только тебя.

Его пальцы отгибают край кружева. Воздух, потом — тепло его губ. Я всхлипываю, потому что грудь вдруг становится невыносимо чувствительной, каждый нерв оголён, кожа звенит. Он облизывает, посасывает, и я вцепляюсь пальцами ему в волосы, стараясь не застонать. Получается плохо. Звук вырывается сам — низкий, дрожащий, совсем не мой. Мне становится стыдно, я кусаю губу, пытаюсь заглушить себя, прижимаюсь лбом к его плечу.

Его ладонь шлёпает меня по ягодице. Несильно, но неожиданно.

— Ай! — вскрикиваю, дёргаясь.

— Не смей сдерживаться, — говорит он, глядя прямо в глаза. Руки по-прежнему ласкают грудь, большой палец очерчивает сосок. — Я хочу слышать тебя. Хочу знать, как тебе нравится.

Сжимает чуть сильнее. Я снова стону, уже не пряча.

— Вит… — он трётся носом о мою щёку, гладит спину вдоль позвоночника. Чувствую, как подрагивают его пальцы.

— М?

— Пойдём в кроватку? Или я тороплюсь?

— Ты тормозишь, Вадим. Очень сильно тормозишь.

Он легко поднимает меня, руки под бёдрами, прижимая к себе. Я обнимаю его за шею, чувствуя, как бьётся его сердце о мою грудь. В спальне он аккуратно кладёт меня на кровать. И замирает.

Его взгляд сползает вниз — на обтягивающие лосины, потом на припухшую стопу.

— Блин… — он проводит рукой по лицу, в голосе — досада и забота одновременно. — А как их снимать-то теперь?

Я вижу растерянность в его глазах. Не раздражение. Именно растерянность человека, который боится сделать больно.

— Стаскивай, — говорю, стараясь звучать уверенно.

— Будет больно. Они же узкие.

— Они тянутся, Вадим. Поверь.

Приподнимаю таз. Он аккуратно стягивает ткань до колена. Дальше здоровая нога. Потом вторая нога — и начинается странная, почти комичная операция: как снять лосины, не задев опухшую ногу, не причинить боли. Он пытается, но останавливается, выдыхает через нос.

— Подожди, — говорит он вдруг. — Не надо мучиться.

Достаёт из прикроватной тумбочки маникюрные ножницы. Без предупреждения, но с такой сосредоточенностью, что мне становится тепло. Разрезает ткань вдоль шва. Беспощадно. Аккуратно. Лосины разлетаются, как сброшенная кожа.

Я смеюсь, он улыбается.

Он быстро снимает с себя остальное. Я смотрю, заворожённая. Широкие плечи, рельеф живота, тёмная полоска волос, уходящая вниз. Мне достался невероятно красивый мужчина. И не только красивый — ответственный. Я вижу, как он тянется к ящику тумбочки, достаёт упаковку, рвёт её зубами. Щелчок фольги, шуршание. Он делает всё уверенно, но без спешки.

Мои руки дрожат, когда я расстёгиваю крючок лифчика. Ткань падает. Потом трусики скользят вниз. Я остаюсь голой под его взглядом.

Он смотрит на меня так, будто хочет съесть.

— Вит, ты такая красивая у меня… — шепчет, садясь на край кровати. Голос хриплый, севший.

— И ты у меня, — отвечаю. — Иди ко мне.

Он ложится сверху, осторожно, поддерживая вес на локтях, чтобы не давить. Я притягиваю его, целую, чувствуя вкус его кожи и желания.

— Люблю тебя, — шепчу прямо в губы, слова вырываются сами, без фильтра, без страха. — Так сильно.

— Вит… люблю, маленькая моя девочка… сладкая… любимая… — он целует меня снова, глубже, ласкает бёдра, и меня уже трясёт изнутри. Возбуждение накатывает волнами, липкое, жаркое, неумолимое. Дышать становится трудно.

— Вадим, пожалуйста…

— Что, моя хорошая?

— Хочу тебя.

— Я весь твой.

— Не весь… пожалуйста, я больше не могу…

Чувствую его у входа. Тяжёлый, горячий, дрожащий. Он упирается, сдерживается, и я вижу, как напрягается его челюсть.

— Если бы ты только знала, как я тебя хочу, — говорит он, и в его голосе — мольба и нежность одновременно.

Я тоже. Боже. Но нужно сказать. Сейчас. Пока не поздно.

— Вадим… — останавливаю его, упираясь ладонями в его грудь. Сердце колотится где-то в горле, сбивая ритм.

— М?

Глотаю. Смотрю ему в глаза. В них — только я.

— Я должна сказать… Ты мой единственный мужчина. Единственный. И первый.

Тишина. Только наше дыхание, сбивчивое и громкое в пустой комнате. Вижу, как осознание медленно проникает в его взгляд.

Её слова обрушились, как гром среди ясного дня.

Первый.

Это перевернуло что-то внутри. Она доверяет мне то, что больше никому не отдала.

— Вит… правда? — голос сорвался на шёпот.

Она не отвела взгляд. Наоборот, подалась вперёд. Ладони легли на мои щёки — тёплые, слегка дрожащие. Пальцы скользнули к затылку, зацепились за волосы, чуть сжали.

— Да. — Голос ровный, но в зрачках плескалась та же тревога, что и во мне. — Но это же ничего не меняет.

Меняет. Всё. Я сглотнул.

— Я тебе… больно сделаю, — выдохнул я. Не вопрос. Констатация. И страх. Глупый, мужской, но настоящий.

Она хмурится.

— Ну не будем же мы как с лосинами поступать, Вадим? — уголок губ дёрнулся в полуулыбке, ломая напряжение. — Просто сделай это. Пожалуйста.

Проблемная. От начала до конца.

Да, она проблема. Но она моя. Я выбрал её. И сейчас она лежит подо мной, смотрит прямо в глаза и просит быть с ней.

Я наклонился, коснулся её губ своими. Нежно. Медленно. Вложил в этот поцелуй всё, что не успел сказать. Её губы мягкие, податливые, чуть влажные. Она вздыхает мне в рот, и этот звук вибрирует где-то под рёбрами. Я почувствовал, как её тело подаётся. Бёдра приподнялись, колени слегка раздвинулись. Она потёрлась о меня — нежно, почти неосознанно, ища точку, где боль растворится в тепле.

Я вошёл. Чуть. И замер.

Тесно. Невероятно тесно. Словно она сжата изнутри самой природой, чтобы не впускать чужое. Кожа горела, дыхание спёрло в горле. Я поцеловал её снова, глубже. Она выдохнула мне в рот, пальцы впились в плечи, но не отталкивает. Наоборот. Прижалась ближе. Я чувствовал, как постепенно, миллиметр за миллиметром, сопротивление уходит. Как тело, повинуясь доверию, начинает подстраиваться, впускать, принимать.

Моё терпение рвётся. Не грубо. Просто тело, слишком долго сдерживаемое, берёт своё. Я кусаю её нижнюю губу. И толкаюсь. На всю длину.

— Ай! — она вздрогнула всем телом. Замерла. Глаза широко открылись, в них мелькнула тень испуга, дыхание прервалось на полувдохе.

Я застыл. Мышцы напряглись до дрожи.

— Больно? — выдохнул, уже жалея.

Она моргнула.

— Ты специально? — в голосе не было обвинения. Только вопрос.

— Прости. — Голос хрипел. — Прости, маленькая.

Она усмехнулась. Тихо.

— Губе было больнее, чем там…

Я наклоняюсь, целую то место, где остались следы зубов. Осторожно. Языком. Снимаю напряжение.