— Ты же никуда не собираешься, да? — голос низкий, натянутый.

— М-м, — мотаю головой, улыбка сама тянет губы. — Мне муж запретил в этом платье выходить из дома.

Он подходит быстро, за пару шагов. Обхватывает за талию, прижимает к себе так, что я чувствую, как бьётся его сердце.

— Я тогда чуть с ума не сошёл, когда тебя в нём увидел, — шепчет в волосы.

— Я больше не буду, правда, — заглядываю ему в глаза. — Только дома. Только для тебя.

Тянусь, целую в уголок губ. Он напрягается, потом мягчеет. Его большой палец легонько касается моей нижней губы.

— Вита… я вчера перестарался? — спрашивает тихо. — Там трещина. Больно?

— Нет, заживёт, — мотаю головой. — У меня бальзам есть в косметичке.

— Садись. Я тебе творог купил, тот, что ты любишь.

На столе — наш стандартный завтрак: у него яичница с хрустящим беконом и чёрный кофе в большой кружке. У меня — мягкий творог с кедровыми орешками, малиной и горячий чай с мятой.

— Ты сегодня дома, — говорит он, садясь напротив. — Пока отёк не спадёт, не выпущу. Отдыхай. Не напрягайся. Будешь ходить — будет дольше заживать.

— Угу, — киваю, зачерпывая творог.

— Скину тебе новые каталоги, можешь полистать.

— Хорошо. А что хочешь на ужин?

— Давай закажем. Не напрягайся хотя бы пару дней, пожалуйста.

— Угу.

— Я на работу, но постараюсь приехать на обед. И вернусь пораньше, хорошо?

— Да.

— Андрюху не ругай только, — прошу его.

— За что?

— Ээм…

— Вита, за что? — голос его напрягается.

— Просто… не ругай.

— Вита?!

— А ты не понял?

— Что не понял?

Блин. Я сейчас его подставляю. Чувствую, как щёки горят.

— Ну, это… ты только не ругай его, пожалуйста, он же как лучше хотел.

— Вита, что он сделал? — Вадим уже смотрит прямо в глаза, брови сдвинуты.

— Ну вчера… по телефону…

— Что?

— Я ему такого не говорила, он сам всё придумывал… на ходу. Я сказала, что уронила гантель, что дома сижу, потому что нога распухла и в обувь не влезает, но в целом всё нормально… А он… ну, ты сам слышал же.

Брови Вадима взлетают вверх. Он медленно отставляет кружку.

— Вот же актёр погорелого театра, — выдыхает он, и в голосе нет злости, только усталое понимание.

— Вадим, пожалуйста.

— Да не буду я с ним ругаться, не переживай. А чего ты тогда плакала такими… горючими слезами?

Я мотаю головой, отводя взгляд. Ком в горле.

— Вита?! Почему плакала?

— Блин, ну потому что Андрей сказал, что ты приедешь, — шепчу, глядя в стол. — Я ждала. А ты не ехал…

— Ты серьёзно? Ты вчера меня так напугала, Вит... я же в аптеку заезжал.

— Теперь я знаю, а тогда нет, — говорю тихо.

— Иди ко мне, — тянет руку.

Встаю, он подхватывает меня, усаживает себе на колени. Стул скрипит, он обнимает меня сзади, подбородок ложится на плечо. Завтрак продолжаем так. Ложка звенит о тарелку, неловко, но тепло. Его дыхание в затылке, руки на талии — всё на своих местах. Я закрываю глаза.

После еды он сам всё убирает. Вода шумит в раковине, губка шуршит по керамике. Он идёт переодеваться. А я беру пакеты, начинаю собирать остатки прошлой жизни. Аккуратно складываю старые джинсы, кроссовки, мешковатые худи. Пацанская коллекция. Вещи почти новые, но чужие теперь. Может, кому пригодятся.

— Вадим, вынеси это, поставь рядом с контейнерами, — говорю, когда он появляется в коридоре.

Он смотрит на пакеты, потом на меня.

— Прощаешься с прошлой жизнью?

— Да, навсегда, — улыбаюсь, но голос дрогнул. — Ты же не будешь скучать?

— Ээм. Я бы был не против, чтобы в салоне работал Виталик… — он хмыкает, но глаза смеются.

— Не дождёшься. Всё, уноси.

Он обувается, берёт куртку. Я вдруг вспоминаю про шкаф.

— Стой. Тут ещё…

Достаю последнюю толстовку. Складываю аккуратно, кладу в пакет. Теперь точно всё. Он подходит, целует меня легко, в губы. Чувствую вкус кофе.

— До обеда, — шепчет и закрывает дверь.

Замок щёлкает. Я остаюсь одна. Дома.

Захожу в салон с нейтральным выражением лица. Замок двери щёлкает, колокольчик звенит. Внутри уже настраиваюсь: сейчас я тебе устрою представление, Андрюх.

Пусть прочувствует.

Он поднимает глаза от монитора. Улыбка сползает с лица, как вода со стекла. Кивает, косится, но молчит. Я прохожу мимо, не сбавляя шага, открываю кабинет. Сажусь. Жду.

Через пару минут в дверях появляется он. В руках два бумажных стакана. Ставит мой на край стола: чёрный, без сахара. Знает.

— Покурим? — спрашивает тихо. Вид похоронный, плечи опущены, будто на них плиту положили.

— Не, не хочу.

Он прислоняется к косяку, переминается с ноги на ногу.

— Ну чё опять у вас не так-то? Пришёл, признал, что дурак, извинился, сказал люблю, трамвай куплю, поцеловал. Всё. Чего вы в самом деле? Ну?

Я медленно поднимаю взгляд. Даю тишине повиснуть, чтобы он почувствовал её вес.

— Ты нахрена Мире растрепал про неё? — голос ровный, но ледяной. — Не успел я зайти, Матвей прилетел.

Андрюха бледнеет. Рот приоткрывается, закрывается.

— Чёрт… — он проводит ладонью по лицу, вздыхает тяжело. — Не подумал. Из-за него всё? Прости. Правда, не подумал.

Молчит.

— А давай… она за байком придёт, а я вас замкну тут? И сидите, пока не помиритесь.

Я смотрю на него скептически, чуть прищуриваюсь.

— Не прокатит? — он оживляется, хлопает в ладоши раз, потом другой. — А давай по классике. Может, ей романтики от тебя не хватает? Всё заботишься, заботишься, как нянька. А цветы, конфеты, прогулки под луной? Она же девочка. М? Я придумал! Два в одном. Зовём за байком вечером, после закрытия. Тут цветы, свечи, ужин. И я вас закрою. А открою утром. Идеально же, да?

Глаза у него горят, как у подростка, придумавшего план побега на запрещённую вечеринку.

Я качаю головой, выдыхаю.

— Не там ты работаешь, Андрюх. Ой, не там…

— Да? А где надо?

— В театре, например. Неплохо бы вышло. Играл вчера так правдоподобно. — Делаю глубокий вдох, выдох. Маска трескается. — Я вчера чуть с ума не сошёл, — голос срывается, я уже не сдерживаю, гаркаю чуть громче, чем планировал. — Я думал, там реально перелом.

Вижу, как по его лицу проходит тень. Угасает шутка, остаётся только вина. Настоящая, тяжёлая. Он чувствует свой косяк. По-настоящему. Решаю, что хватит. Довольно.

— Вставай, — говорю и поднимаюсь сам.

Он встаёт, поправляет воротник рубашки, будто готовится к удару.

— Бей. Разрешаю. Заслужил.

Придурок. Разрешает он.

Подхожу. Обнимаю его крепко, по-мужски, бью ладонью между лопаток.

— Спасибо, друг. Мы помирились.

— Чё, серьёзно? — он отстраняется, смотрит на меня, как на инопланетянина.

— Угу. — Улыбаюсь. Искренне. — Забрал её домой вчера. Она теперь у меня.

Садимся. Говорим о её ноге, о возвращении. Он вспоминает, что обещал ей процент, если она вернётся на работу.

— Думаю, я сам могу содержать свою жену, — говорю спокойно. Слово «жена» вылетает легко. Будто всегда так и было.

Он свистит, откидывается на спинку стула.

— Ты гля, какой. Жена. А предложение делал? Кольцо покупал? Готовая сразу досталась?

— Знаю. Исправлю.

— То-то же. Обидишь малую — прибью, — говорит Андрюха. Без улыбки. В голосе сталь.

— Не обижу. — И я знаю, что это не слова.

В обед заказываю еду из того места, где она любит суп-пюре. Мчу домой. Город мелькает за стеклом, но я его не вижу. Внутри только одна мысль: скорее к ней.

Ключ поворачивается в замке. Открываю дверь — и сразу накрывает. Уют. Не показной, не наигранный. Настоящий. Она уже разобрала вещи. Навела свои порядки. Везде чувствуется её присутствие: на комоде — серебряная расчёска, на тумбочке — флакон духов, в ванной — целая армия баночек, тюбиков, скляночек. Мой строгий мужской быт постепенно обрастает её жизнью. И это не раздражает. Это успокаивает.