— Пойдёт, — голос бесцветный. — Можно мне домой сегодня?

— Можно.

Назад едем молча. Радио выключено. Она смотрит в окно, я слежу за дорогой.

Заходим в квартиру. Знакомый запах дома должен успокоить.

Не успеваем разуться, как в дверь звонят.

Резкий, требовательный звонок.

Открываю дверь.

На пороге стоит этот ебучий опекун.

На живца, да?

Идеально отглаженный костюм, дорогая обувь, запах дорогого парфюма. Улыбка вежливая, но глаза холодные, как у змеи.

— А вот и моя пропажа, — говорит он.

Вита отшатывается от двери, глаза расширяются в ужасе.

Я делаю шаг вперёд. Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Задвигаю её за спину.

— Стой за мной, — шепчу ей, не оборачиваясь.

День был тяжёлым. Морально меня выжали до последней капли. Допрос в кабинете внутренней безопасности длился четыре часа. Четыре часа холодного света ламп, сухих вопросов и ощущения, что тебя выворачивают наизнанку.

Когда я наконец вышла в коридор, ноги были ватными. Вадим ждал у стены. Увидев меня, он не спросил «как прошло». Просто шагнул навстречу и обнял.

Я уткнулась лицом в его куртку. Пахла она дождём, табаком и чем-то неуловимо родным, от чего в горле встал ком. Я даже выдохнуть не смогла сразу, так резко внутри отпустило напряжение. Хотелось остаться так навсегда. Забыть про кабинет, про вопросы, про себя.

В машине я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу. Город размывался. Внутри ныла тупая, сверлящая боль. Хотелось забраться под одеяло, свернуться калачиком и вырыдаться. Но только чтобы никто не видел.

— Вадим, — начала я, но голос предательски дрогнул. — Высади меня у подъезда. Тебе нужно на работу...

— Никакой работы сегодня нет, — отрезал он, не глядя на меня. Руки крепко сжимали руль. — Я тебя одну не оставлю.

Я хотела поспорить, но сил не было. Кивнула молча.

Подъезд встретил тишиной. Лифт полз медленно, и эти несколько минут показались вечностью. Ключ повернулся в замке. Мы только переступили порог, как раздался звонок. Резкий, требовательный.

Вадим напрягся. Взгляд стал жёстким, колючим. Он кивнул мне, чтобы я осталась в коридоре, и сам открыл дверь.

Меня словно кипятком ошпарило.

На пороге стоял Филоненко Григорий Борисович. Мой опекун. Человек, который подписывал бумаги после смерти отца и который сделал мою жизнь адом в те месяцы, что я жила под его крылом.

— А вот и моя пропажа, — произнёс он, растягивая губы в подобии улыбки. Его глаза скользнули по мне, липкие и оценивающие. — Устала после допроса, Виталина? Выглядишь плохо.

Вадим сделал шаг вперёд, перекрывая ему обзор. Широкой спиной закрыл меня от этого взгляда.

— Стой за мной, — шепнул он, не оборачиваясь. Голос был низким, вибрирующим.

— А ты тот недоумок, который думает, что может спрятать чужую собственность? — сказал Филоненко.

У меня внутри всё сжалось в ледяной узел. Я знала этот тон. Так он говорил со мной, когда запирал в комнате «для собственного блага».

— А вы тот недомужик, который может поднимать руку только на беззащитную девочку, да? — парировал Вадим.

— Ну, ну, не горячись, — Филоненко переступил порог, не дожидаясь приглашения. — Я её и пальцем не тронул. У меня есть справки. Психиатрическое освидетельствование. У девушки срыв. Она невменяема. Ей требуется лечение. Как законный опекун, я имею полное право забрать подопечную в клинику.

Земля ушла из-под ног. Клиника. Изоляция. Я снова вернусь в тот ад, где меня будут кормить таблетками, чтобы я стала удобной.

— Вы знаете условия завещания, — Вадим говорил спокойно, но в его голосе звенела сталь. — Она замужем. Вы ей больше никто.

— А ваш фиктивный брак как раз сейчас аннулируют. Не суетись, Вадим. Думаешь, если у тебя друг-следак, то он что-то решает? — Филоненко достал из кармана платок, брезгливо потёр пальцы. — Друга твоего, кстати, тоже сейчас увольняют. За превышение полномочий. Так что все ваши старания бессмысленны.

Он сделал шаг ко мне, и Вадим тут же подался вперёд, преграждая ему путь.

— Тебя, моя дорогая, я сейчас заберу, — сказал опекун, глядя мне прямо в глаза. В них не было ничего человеческого. Только расчёт. — Мы распишемся через пару дней, потом положим тебя в больничку, нервы подлечить. А там посмотрим на твоё поведение. Будешь хорошей — будешь жить.

— Вы её не заберёте, — прорычал Вадим.

— Я и пытаться не буду. Сейчас люди подъедут. А тебя, Вадим, заберут и посадят. Похищение, принуждение к браку, самоуправство. Срок приличный светит.

Слёзы медленно, предательски поползли по щекам. Я кусала губу до крови, чтобы не всхлипнуть. Неужели всё? Неужели деньги и связи действительно решают всё?

— Это урок тебе, — Филоненко посмотрел на Вадима с брезгливым превосходством. — Деньги важнее дружбы. Они решают всё. — Он повернулся ко мне. — Виталина, или идёшь со мной по-хорошему, или тебя будут тащить вонючие мужики. Выбор за тобой.

Вадим рванулся к нему, но я ухватила его за рукав.

— Не надо, — прошептала я.

Вадим замер. Обернулся ко мне. В его глазах плескалась такая ярость и такая боль, что мне стало страшно не за себя, а за него. Он снова закрыл меня собой, упёрся ладонями в стену по бокам от меня, создавая клетку из своего тела.

— Никуда она не пойдёт, — сказал он тихо, но так, что эхо, казалось, прошло по всему подъезду.

— А это мы сейчас посмотрим, — Филоненко достал телефон. Набрал номер, поднёс к уху. — Виктор Петрович? Не хотят по-хорошему. Нужна помощь... Да, жду.

Он убрал телефон, расслабленно прислонился к стене. Смотрел на нас, как хищник на загнанную дичь.

— Ну что, прощайтесь, что ли. Может, больше не увидитесь. — Он ткнул пальцем в Вадима. — Ты выйдешь не скоро. А ты, — палец переместился на меня, — наверное, даже не доживёшь до этого момента. Предпочитаю быть вдовцом, чем мужем чокнутой. Наследство-то всё равно моё будет.

С лестницы донёсся тяжёлый топот. Несколько пар ног. Быстро. Профессионально.

Сердце колотилось где-то в горле. Боже, почему так быстро?

Вадим обнял меня, одной рукой прижал к груди, другой закрыл мне затылок, пряча лицо у себя на плече.

— Всё будет хорошо, Вит. Верь мне. — Его шёпот обжёг ухо. — Я не отдам им тебя.

Дверь распахнулась. В квартиру ввалились четверо мужчин в тёмной форме. Без опознавательных знаков, но вид у них был такой, что Филоненко довольно выпрямился.

— Девку заберите у него. Аккуратно только, она буйная.

Но люди в форме не двинулись ко мне. Они замерли. Один из них, высокий, с холодными глазами, посмотрел на Филоненко и медленно покачал головой.

— Девку, я сказал, заберите! — взвизгнул опекун, теряя контроль. — Или вам приказ от Петрова не ясен?

В этот момент из моей комнаты, дверь которой я точно закрывала, вышли ещё двое. В штатском. В руках у одного был планшет, у другого — какой-то кейс.

— Ну что же вы так нервничаете, Григорий Борисович? — произнёс высокий мужчина. Голос был ровным, без эмоций. — Эти ребята вам не подчиняются. Они по вашу душу.

Он шагнул к Филоненко и ловко вырвал у него телефон.

— А с Петровым на очной ставке побеседуете. Уводите, — скомандовал он своим.

Опекун заорал. Он начал сопротивляться, толкаться, но его скрутили профессионально, за две секунды. Заломили руки за спину, защёлкнули наручники.

— Оборудование соберите и на выход, — кивнул «высокий» тем, кто вышел из моей комнаты.

Только сейчас я заметила изменения в квартире: новая картина на стене, а на книжной полке стоит новая книга. Там оборудование? Камеры, прослушка?

— Вадим, Виталина, вы там как? — мужчина посмотрел на нас. Его взгляд был уставшим, но добрым.

Я не могла разжать пальцы. Вцепилась в куртку Вадима так, что костяшки побелели.

— Что теперь будет? — спросил Вадим, не отпуская меня.

— Сядут все, кто причастен. Никто не отмажет. Так что можете не переживать, — мужчина достал блокнот, что-то отметил.