— А Лёха? С ним что? — напрягся Вадим. — Его ведь тоже под удар подвели?

— Лёха, зараза, не хочет в Москву, — усмехнулся оперативник. — Мы его уже несколько месяцев пытаемся перетащить в управление, но у него тут незакрытый гештальт. Не соглашается, пока дело не доведёт до конца.

— Его не уволят? — тихо спросила я. Голос дрожал.

— Нет, конечно. За что его увольнять? Он такое громкое дело раскрыть помог. Коррупционная схема, попытка захвата наследства через психиатрию… Нет. Может, звёзд подкинут. И работы.

Пока мы разговаривали, люди в штатском выносили из моей комнаты чемоданы, снимали со стен датчики. Квартира снова становилась просто квартирой, а не операционным штабом.

— Ну, мы всё. Если понадобитесь, мы свяжемся. Старались аккуратно, но всё равно натоптали. Извините, — оперативник кивнул. — И, Виталина, мачеху вашу тоже забрали сейчас. Она к смерти отца причастна. Лекарства ему подменяла, дозировки меняла. Тоже сядет. Так что вступайте в своё наследство и живите спокойно.

— Спасибо… — я выдохнула, и слёзы хлынули с новой силой. — Спасибо вам… за то, что вы настоящие.

— Честь имею, — мужчина выпрямился по струнке, коротко пожал руку Вадиму и вышел.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Тишина.

Напряжение, которое держало меня последние часы, лопнуло, как натянутая струна. Ноги подкосились. Я сползла на пол, обняла колени и начала рыдать. Громко, в голос, не стесняясь. Выплакивала страх, унижение, боль и это странное, давящее чувство любви, которое теперь не имело права на жизнь, потому что всё кончено.

Вадим опустился рядом. Не говоря ни слова, он просто обнял меня, укрывая от всего мира своими руками.

— Поплачь, Вита, — шептал он в макушку, и его голос дрожал. — Поплачь, пусть это всё выйдет. Не держи в себе. Я здесь. Я никуда не уйду.

Я уткнулась ему в плечо и разрешила себе быть слабой.

Рыдает она, а больно мне. Не абстрактно, как в дурацких фильмах, а вполне конкретно: где-то под ложечкой тянет, челюсть сводит, пальцы нехорошо дрожат, хотя внешне я держусь как каменная стена. Закончилось. Всё. Раз, и как отрезало. Всех разом, как и обещал Лёха. Не спрашиваю, как именно. Лучше не знать.

Мы сидим на полу в прихожей уже, наверное, с час. Кафель холодный, сквозь джинсы пробивается насквозь. Она уткнулась мне в плечо, плечи ходуном, дыхание рваное, сопливое. Я не шевелюсь. Боюсь, что если дрогну, она снова сорвётся. Руки лежат на её спине неловко. Вот так-то, защитник хренов. Сидит на полу, обнимает девчонку, а сам думает, как бы не сдохнуть от того, что у неё слёзы горячие сквозь водолазку жгут.

Потихоньку всхлипы стихают. Остаётся только тяжёлое, уставшее дыхание. Она не отпускает. Цепляется тонкими пальцами в мою куртку, будто я последний плот в океане. Костяшки белые. Я аккуратно накрываю её ладонь своей, чуть сжимаю. Она не поднимает голову, но пальцы расслабляются.

— Вита, давай потихоньку, — говорю. Голос хриплый, приходится прочищать. — Встаём. Пойдём, уложу тебя. Полежишь. Может, поспишь. Тебе отдохнуть надо. После всего.

Она кивает, не поднимая глаз. Поднимаю её легко, как ребёнка. Она сейчас весит не больше шлема, честное слово. Веду в зал. В спальню не поведу. Там ещё следы от чужих мужиков. Пусть полежит тут, на диване.

Укладываю. Накрываю пледом. Края заправляю под бок. Руки дрожат. Смешно.

— Воды?

— Таблетку от головы можно? — шепчет. Голос стеклянный.

— Сейчас.

На кухне открываю аптечку. Цитрамон, блистер наполовину пустой, стакан, вода из фильтра. Возвращаюсь. Она уже прикрыла глаза, но не спит. Ресницы мокрые, слиплись. Подаю стакан, таблетку. Пальцы наши на секунду соприкасаются. Её ледяные. Мои горячие. Она глотает, делает глоток воды, закрывает глаза.

— Спасибо.

— Отдыхай. Лучше поспи.

Закрываю двери.

Иду наводить порядки. В её комнате, как ни странно, чисто. Натоптали они только в коридоре. Беру ведро, тряпку, средство с запахом хвои и химии. Мою руками. На коленях. Чтобы не шуметь. Тихо. Аккуратно. Как собираю карбюратор. Выверяю каждое движение. Пока тру, понимаю, что просто оттягиваю время. Чем дольше тру, тем дольше не придётся думать, что дальше.

Звоню Андрюхе. Берёт с третьего гудка. Рассказываю про наши приключения.

— Вы как в кино каком-то, ей-богу, — говорит он, выдохнув. — Хорошо, что всё закончилось. Завтра вас ждать?

— Меня жди. Её… даже не знаю. Позвоню, если что изменится.

— Давай. Позаботься о малой. Привет передавай.

— Передам.

Кладу. Сижу минуту. Потом набираю Лёху. Гудки короткие. Берёт быстро, на фоне гул, чьи-то голоса, бормотание рации.

— У вас всё норм, новобрачные? — бросает он, не здороваясь.

— Да. Твоими стараниями, спасибо. А ты как?

— Норм. Как лошадь на цыганской свадьбе: вся голова в цветах, а жопа в мыле. И сейчас прям очень некогда.

— Спасибо, Лёх. Я твой должник. По гроб жизни обязан.

— За правое дело старался, не за что. Давай, Вадим. На связи.

Короткий гудок. Я кладу телефон на стол.

Сижу на кухне. Кофемашина шипит, как змея. Наливаю эспрессо. Горький, обжигающий. Пью, не чувствуя вкуса.

И что теперь?

Проблемы её решены. Филоненко убран. Мачеха тоже. Угрозы нет. Я больше не нужен. Отпускать её домой? В родной дом, где теперь пусто? В тот бизнес, где она не понимает ни черта?

А как же я? Как я буду без неё?

Как салон?

Мы же байк доделать должны. Вместе.

Эгоист...

Ей сейчас дела принимать. Вникать в бизнес отца. И здоровьем заняться. Психологическим в первую очередь. А я тут со своим «а как же я». Жил без неё тридцать один год, и дальше проживу. В салоне затишье, замену найду спокойно. А байк… он ей, может, и не нужен. Она теперь себе любой может выбрать. Любой цвет, любой мотор, любой статус.

Плохо. Грудь словно в тиски зажали.

Нужно отпустить.

Развод оформлять.

Зря расписывались, получается. Жена на день.

Обедать нет ни желания, ни сил. Желудок сжался в кулак. Вита спит. Организм её, по ходу, в ахуе с сегодняшнего дня. Просто вырубился.

Заваливаюсь на кровать в своей комнате. Закрываю глаза. Темнота. Тишина. Засыпаю, как отключили рубильник.

Просыпаюсь от звуков на кухне. Негромких. Открываю глаза. На часах без двадцати шесть. В окно лезет вечерний свет, пыльный, оранжевый. Пахнет чесноком, томатами и чем-то травянистым. Базилик?

Встаю. Спина хрустит. Иду проверять.

Там Вита. Стоит у плиты. Режет помидоры. Быстро. Ловко. Плечи всё ещё чуть втянуты, будто ждёт удара, но руки работают на автомате. Домашний инстинкт, или просто попытка вернуть себе контроль над пространством.

— Вита, ты чего встала? — спрашиваю, опираясь о косяк. — Как ты?

— Я в порядке, — не оборачиваясь. Голос тише, но уже не стеклянный. — Ужин готовлю. Ты голодный?

— Да не очень.

— А я голодная. Через полчаса будет готово.

Сажусь за стол. Наблюдаю, как она варит пасту. Бросает спагетти в кипяток, мешает, откидывает. Знакомые движения. Будто она всегда тут стояла.

Буду теперь опять херовой едой питаться. Уже привык к её борщам, к запечённой курице с корочкой, к заботе.

Эгоист хренов.

Едим молча. Паста идеальная. Слишком. Она старается. Я ем, киваю, говорю «вкусно», хотя ком в горле не даёт нормально глотать. Она улыбается краешком губ.

После ужина завариваю чай. Чёрный, крепкий. Сахар не кладу. Садимся друг напротив друга. Пар поднимается, кружится, тает. Решаю, что пора. Не вижу смысла тянуть резину. Чем дольше жду, тем больше врастаю.

— Вита… — начинаю. Голос предательски садится. Кашляю. — Тебе теперь ничего не угрожает.

Она поднимает глаза. Смотрит прямо. Не мигает.

— Прогоняешь меня?

— Нет. — Отвожу взгляд на чашку. — Но тебе, наверное, нужно возвращаться. Там же бизнес. Филоненко взяли, кто там вместо него? Всё же рухнет, если без присмотра.

— Я там ничем не помогу, — тихо говорит. — Я вообще не в курсе дел отца.