Стою сильно в стороне, смотрю, как её байк глохнет. Рывок, чихание двигателя, тишина. Андрюха красавчик, сразу загоняет на сервис.

С утра сам займусь.

Потом ей с барского плеча предлагают выбрать себе извозчика. В прошлый раз её отвозил Матвей. В этот раз возле него крутится эта курица, а Вита даже не смотрит в его сторону. Она окидывает стоянку взглядом и цепляется за меня. Хотя я стою прям сильно далеко, в тени. Взгляд зацепился и не отпускает. Сканирует меня. Узнаёт? Тут подходит какая-то девица и начинает клеиться: «Прокатишь?»

— Нет, занят, уйди, ради бога, — машу ей отрицательно, не отводя глаз от Виты.

Вита направляется в нашу сторону. Взгляд не отпускает, держит меня, как якорь. На ходу надевает шлем. Отодвигает девицу, поднимает визор меньше чем на секунду и прыгает ко мне, обнимает крепко. Тело врезается в моё, тёплое, живое. Пахнет ей. Узнала? Но как?

Везу её домой. К ней. А хочется к себе. Поговорить нормально не получается, выдаю ей претензии на её «скучаю». Выходит херня, натянутая, как старая цепь. Уезжаю, но тело не слушается. Делаю круг и нагоняю такси, держу дистанцию. Приезжает к многоэтажке. Новый дом, совсем недалеко от салона. Мне казалось, что у Рубцова должен быть дом. Не квартира.

Это не дом Матвея. Точно. Он живёт с Мирой, а её адрес я уже знаю. Довозил их с Андрюхой. Заходит быстро. У неё ключи. И к кому она? Смотрю на дом, через минуту загорается свет на седьмом этаже. Может, она, а может, и нет. Свет гаснет примерно через минут сорок. И всё. Возвращаюсь в салон, возвращаю байк, переодеваюсь, еду домой.

Сплю отвратительно. Ворочаюсь, как на матрасе из битого стекла.

После утренней пробежки, когда лёгкие горят, а пот стынет на спине, не выдерживаю. Звоню Рубцову.

— Кирилл, доброе утро. Нам бы поговорить срочно. Могу подъехать?

— Вадим, а до понедельника не терпит? Выходной же.

— Вопрос жизни и смерти.

— Ну раз так, приезжай.

Называет адрес. И это не тот.

— А ты разве не на Свободной живёшь? — уточняю.

— Нет. Это супруга твоя там квартиру снимает.

— Свободная, тридцать один?

— Да.

— А она разве не вернулась в дом?

— Ну как… я её туда отвёз, но она съехала в тот же день. Дом на продаже. Там никто не живёт.

— Кирилл, а у вас… у вас с Витой… вы в отношениях?

Пауза. Потом тихий, усталый смешок.

— И ты туда же... Боже упаси, Вадим. Я не смешиваю работу с личной жизнью.

На фоне, приглушённо, но чётко:

— Кир, любимый, тебе сырники или что посерьёзней?

Женский, приятный голос. Уверенный, домашний. И это точно не Вита.

— Кирилл, извиняюсь за беспокойство. Вопрос отпал.

Сбрасываю звонок.

Стою посреди кухни. Холодный кафель под босыми ногами. В ушах звенит, как от удара. Я дурак. Придурок. Идиот. Боже… да я всё в одном флаконе. Три в одном, как Old Spice. Тридцать один год, бизнес, люди на зарплате, ответственность, а я месяцами ревновал к призракам, строил теории из обрывков чужих разговоров и сам загонял себя в угол. Вита меня не убивала. Я убивал себя сам. Медленно. По крупицам. Своими руками.

Сажусь на табурет и понимаю, что это полный пиздец. Я вчера сам всё испортил.

Нужно исправлять и срочно.

Идея была проста. До смешного. Как починить двигатель: разобрать, прочистить, собрать, завести. Я чинил её байк и молился, чтобы этого хватило. Пригнать. Просить прощения. Если любит — простит. Если нет… нет, я даже не допускал этой мысли.

Но всё пошло не по плану. Как всегда, когда речь о ней.

Она позвонила Андрюхе сама. Он был рядом. Я слышал обрывки его разговора по телефону, и внутри всё сначала похолодело, а потом резко вскипело. Травма. Серьёзная. А она, упрямая, как чёрт, отказывается ехать к врачу. С каждой секундой жар подступал к горлу, сдавливал рёбра. Это не Вита, это ходячая проблема… Ну что за характер? Прибью.

Я сорвался. Андрюха ещё пытался уговаривать словами, мягко. А я уже был на взводе. Силой потащу, если понадобится. Я, чёрт возьми, её муж. Бумажка есть, а значит, и ответственность.

По дороге заехал в аптеку. На всякий случай. Взял всё, что могло пригодиться: обезболивающее, противовоспалительное, бинты, гели. Аптекарь выдал пакет, тяжёлый, как приговор. У консьержки спросил номер квартиры. Сказал, что курьер. Показал пакет с лекарствами. Лёгкое враньё, чтобы пройти.

Дверь открыла она. Заплаканная.

И весь мой план рухнул. Как чёртов карточный домик. Мало того что заплаканная. А нога… Господи. Будто по ней прошёлся бронетранспортёр. Синяк, отёк, неестественный угол… Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.

Пытался убедить словами. Нужно ехать в травмпункт как минимум. Хрен. Не поеду и всё. Упряма до зубного скрежета. Ладно. Раз она не хочет в больницу, значит, буду лечить сам. Наступает на ногу. Может, и правда не так всё плохо, как кажется. Усадил, развязал, осмотрел. Вроде цела. Нанёс мазь, аккуратно, стараясь не причинять боль. Уложил на кровать. Пошёл готовить ужин. Слава богу то, что умею. Много ума там не надо. Руки делают, мозг отключается. Готовил молча. Она тоже молчала. Тишина между нами была густой. Непривычной. Будто мы забыли язык, на котором раньше говорили.

Осматривал её жильё краем глаза. Крохотная студия. Квадратов двадцать, не больше. Ремонт свежий, светлый. Уютно. Минимализм. Правда, развернуться негде.

Вот тебе и наследница заводов и пароходов. Домина пустует, а она тут...

Разговор, который опять не клеился, прервал звонок в дверь. Матвей. По контексту понял, что она не звала. Припёрся сам. Хотел выставить. Но решил проверить. Глупо. Тупо. По-детски ревниво. Ушёл. Ждал в машине. Матвей вышел через минуту. Выпроводила. Хоть и была на меня зла. Но выставила парня, который к ней небезразличен.

Теперь всё. Назад дороги нет.

Вернулся. Накормил голодную, но вредную нехочуху. Потом начал собирать её вещи.

Четыре месяца. Кажется, это уже перебор. Она скучает. Я скучаю. Нам плохо порознь. Хватит. Пора домой. Она, как ни странно, не сопротивлялась. Только руки дрожали. Понял это, когда возилась с ключами. Тонкие пальцы, мелкая, нервная дрожь. У меня бы тоже тряслись, если бы не держал её.

В квартиру занёс её первой. Потом спустился за вещами. Встретила в коридоре. Вид слегка растерянный. Будто не верит, что это взаправду. Предложил чай. Сделал ей её любимый — с мятой. Себе — кофе. Сели. Пытались говорить. Но всё не то. То про Рубцова, то про эту многострадальную сорочку. Нахрен я её вообще положил в чемодан? А нужно про главное. Но слова застревали.

Её слёзы срабатывают как спусковой курок.

Говорю, что люблю. Прошу шанса. Чтобы не уходила. Осталась со мной. Обещаю, клянусь, что буду заботиться, стану лучшим.

А ей и правда многого не нужно. Говорит, что я уже… такой.

Хочется обнять, прижать, поцеловать, но я не понимаю, где мы сейчас. Боюсь сделать что-то не так.

Но она тянется первая. Вижу, как дрожат её тонкие пальцы. Ладонь ложится на щёку — лёгкая, тёплая. Глаза закрываются сами. Внутри всё замирает и расправляется одновременно.

В какой-то момент этого касания становится мало. Я перехватываю её ладонь, прижимаю к губам. Держу, не отпуская, будто она может растаять. Шепчу, что безумно хотел дотронуться до неё сам.

А Вита не останавливается. Вторая рука тянется следом, указательный палец осторожно проводит по моим губам. От её взгляда сносит крышу. Смотрит так, словно притрагивается к заветной мечте.

И целует она первой. Не в губы — куда-то рядом, в уголок. Потом резко замирает. Но назад дороги уже нет.

Я не помню, как оказалась сидя на нём. Просто в какой-то момент гравитация будто отключилась, а осталась только плотная тяжесть его бёдер под моими и жар, пробивающийся сквозь ткань джинсов прямо к промежности. Возбуждённый, тугой, не скрываемый. Меня это не пугает. Наоборот, внутри всё сжимается и тянется к нему. Я тоже его хочу. Всего. Без остатка.