— Я бы за такое платье тебя…

— Ладно, Андрюх, не ругайся. Времени мало, а плана нет. Пошла я думать. Иначе придётся импровизировать. А это, если честно, не мой конёк.

— Удачи, малая.

Сбрасываю звонок. Тишина в квартире. Только тяжёлое дыхание и стук собственного сердца. Я медленно опустила телефон на стол. Пальцы дрожали. Не от боли в ноге. От того, что ему не всё равно на меня. Приедет, скоро. Тут реально пять минут на машине. И что делать?

Осматриваюсь. Идеальный порядок. Столешница отполирована, раковина сухая, ни крошки, ни намёка на беспорядок. На разделочной доске уже лежат стейки сёмги, овощи, зелень и лимон. Осталось только задвинуть противень в духовку и нарезать салат.

Из морозилки достаю пакет. Лёд звонко стучит о стенки, когда я высыпаю его в чашку. Ставлю на барную стойку — ровно по центру, как ориентир. Потом хватаю махровое полотенце, сую под кран, отжимаю. Сажусь на край стула, закидываю правую ногу на левое колено. Обматываю щиколотку плотно, фиксирую узлом. Синий мизинец специально выставляю наружу. Он и правда выглядит жутко, будто прибитый и распухший. Дёргаю стопой: больно? Не очень. Убедительно? Да. Значит, наступать на неё совсем не придётся. Пусть видит.

Подхожу к зеркалу в тесном коридорчике. Отражение смотрит на меня ровно, даже слишком спокойно. Домашние чёрные лосины, футболка с принтом — вид «я не старалась, но и не зачуханая лохушка». Нормально. Хватаю с полки тинт, быстро провожу кисточкой по губам. Чуть ярче. Чётче контур. Пшикаю духи на запястье.

Всё. Я готова. Стою посреди своей маленькой студии и жду звонка в дверь. Только так и не пойму, кого я жду? Рыцаря, который придёт спасать, или дракона, от которого придётся отбиваться?

Десять минут. Тянутся безумно долго. Я считаю их, пока стою у двери. За порогом — тишина. Ни шагов, ни звонка, ни стука. Только гул в ушах и холодный кафель под босыми ногами.

Сажусь на пуфик у двери. Сижу ещё столько же. Тишина давит на плечи, как бетонная плита. Его нет. Он не придёт. И тут наступает откат. Жёсткий, как удар под дых.

Может, он просто психанул и ушёл. А вовсе не ко мне поехал. Андрюха его выбесил своим представлением, Вадим развернулся и поехал домой. А я сижу как дура, жертву из себя изображаю.

Жалость к себе накатывает волной — липкой, противной. Опять напридумывала. Дура. Сколько можно ломать себя об одну и ту же закрытую дверь?

Слёзы предательски скатываются по щекам, горячие, одна за другой. Я тру глаза кулаками, дышу ртом, чтобы не всхлипнуть. В голове щёлкает: всё. Это в последний раз. Больше ни слезинки из-за него. Никогда. Говорю это вслух, чтобы слова закрепились. Голос дрожит, но я стискиваю зубы до скрипа.

Стук. Резкий, настойчивый. Три удара.

Я подпрыгиваю, сердце колотится где-то в горле. Делаю шаг к двери, прижимаюсь к глазку. Вадим. В тёмной куртке, волосы растрёпаны ветром. В руке пакет. Приехал.

Закусываю губу до крови. Открываю. Нос шмыгает, щёки мокрые.

Он замирает на пороге. Взгляд скользит по мне: сначала лицо, потом ниже, цепляется за опухшую, посиневшую ногу, возвращается к глазам. Лицо меняется — с напряжённого на растерянно-испуганное. Плечи чуть опускаются.

— Очень больно, да? — спрашивает тихо.

— Очень, — выдыхаю, и слёзы срываются заново, горячие, бессильные. Я уже не сдерживаюсь.

— Поехали в травмпункт, быстро. — Командный тон, но в глазах — паника. — Сверху накинь что-нибудь, я донесу до машины.

Протягивает руку, хочет перехватить за локоть. Я отшатываюсь.

— Нет. Не поеду. Нет.

— Вита, не капризничай. Если больно и наступать не можешь, то это стопроцентно перелом. Поехали.

— Не поеду я, — пячусь назад спиной.

— У тебя там палец уже синий, ты прикалываешься, что ли, Вита? — Он заходит, закрывает дверь, бросает пакет на пуфик.

— Всё не так плохо. Правда.

— Я вижу. И плачешь ты не от боли, ещё скажи. — Голос его срывается.

— Угу. Смотри, я даже стоять могу. — Делаю шаг, морщусь.

Он оттесняет меня к кровати — мягко, но настойчиво.

— Садись.

Сажусь. Он опускается на корточки, берёт мою ногу, кладёт себе на колено. Пальцы его рук уверенные, движения — аккуратные. Начинает разматывать полотенце, которым я так старательно замотала стопу. Я смотрю на него сверху вниз. Странно, боль притупилась, нет пульсации, только тупое распирание и жар под кожей. Но вид — ужас. Алый педикюр, который я делала неделю назад, теперь выглядит нелепо рядом с отёком и синяком, расплывающимся, как акварель по мокрой бумаге.

Вадим вздыхает — глубоко.

— Пошевели ступнёй, — просит тихо.

Кручу осторожно, в одну сторону, потом в другую.

— Теперь сгибай. И пальцы тоже. Все.

Сгибаю. Он следит за каждым движением, брови нахмурены, губы плотно сжаты.

— Я притронусь?

— Угу.

Начинает ощупывать пальцы. По одному, аккуратно, медленно.

— Больно?

— Нет.

— А тут? А так? А теперь? Точно? Совсем?

Поднимает глаза. В них — такая сосредоточенность, что дыхание перехватывает. Я вижу в его взгляде не жалость, а почти физическое напряжение. Он боится сделать мне больно.

— Точно.

— Вроде целая. Просто ушиб сильный. Связки, может быть. — Встаёт, идёт к двери. Сердце сжимается в комок. Уходит? Опять? Но он берёт пакет, достаёт оттуда тюбик.

— Это противовоспалительное. Снимет боль и отёк.

Выдавливает немного геля, начинает втирать. Движения невесомые, едва касаются кожи. Пахнет ментолом и чем-то аптечным, резким. Холод расходится по стопе, снимая жар, и я невольно выдыхаю.

— Не больно?

— Нет.

— Хорошо. Ложись, ногу на подушку. Должна быть повыше.

— Я не могу, я хотела ужин готовить. — Пытаюсь подняться, ставлю ногу на пол, резко вдыхаю.

Он подхватывает меня — одной рукой под спину, другой под колени — и кладёт на кровать так быстро, что я не успеваю ахнуть.

— Лежать. Я приготовлю. Что делать, говори. — Берёт декоративную подушку, подсовывает под ногу.

— Там, — показываю на раковину. — Рыба, овощи…

Он кивает, делает пару шагов. Кухонная зона крошечная, развернуться негде, всё в шаге друг от друга, но ему это не мешает.

— Понял. Всё сделаю. Лежи.

Моет руки, выкладывает форель на противень, солит, перчит. Движения точные, без суеты. Я наблюдаю. Это лучше любого обезболивающего. Забота. Рыцарь, всё-таки. Не дракон. Хотя радоваться рано.

Ставит противень в духовку, включает её.

— Овощи уже мытые, — говорю тихо. — Я хотела сделать салат.

— Хорошо. Будет тебе салат.

Режет огурцы, красный перец, помидоры, лук, зелень. Быстро, но аккуратно. Нож стучит по доске ровно, без спешки.

— Чем заправить?

— Масло. В ящике слева от духовки.

Он достаёт бутылку оливкового, льёт в миску, но не мешает. Отставляет чашку с салатом в сторону.

Садится на барный стул у стойки, лицом ко мне. Кладёт ладони на столешницу. Взгляд падает на часы на стене, потом — на меня. Смотрит внимательно. Прямо в глаза. Не отводит.

Я смотрю в ответ. Не могу отвести. Внутри всё сжимается. Кажется, ещё секунда — и всё снова сломается. Как всегда. Как в прошлый раз. Поэтому молчу. Дышу ровно. Жду.

— Прости за вчера, — он не выдерживает наших гляделок первым. Голос у него тише обычного, с шероховатостью на краях, будто он плохо спал или не спал совсем. Я чувствую, как в груди что-то сжимается, не давая вздохнуть полной грудью.

— Ты меня обидел. — Голос звучит тише, чем я планировала. Сбивчиво. По-детски беспомощно.

— Я знаю. Поэтому извиняюсь. — Он не отводит взгляда.

— Почему не сказала, что переехала? Я бы отвёз тебя домой.

— Потому что ты меня обидел. — Сверлю его взглядом, пытаясь удержать дистанцию. Сердце колотится где-то у ключиц.

— Прости. — Просто так. Без оправданий. Это всегда обезоруживает.