Она выходит из кухни. В том самом платье. Ткань облегает бёдра, сползает с одного плеча. Горло сжимается. Я заставляю себя смотреть в глаза, а не ниже.

За обедом рассказываю, как издевался над Андрюхой. Она смеётся. Я слушаю этот звук, как наркоман — дозу. Он лечит. Я смотрю на её рот, на заживающую трещинку на губе, и чувствую, как внутри тянется горячая нить. Хочется притянуть её, поцеловать, забыть про работу, про звонки, про весь мир.

Уезжать не хочется. Физически. Но на телефоне уже три пропущенных, в почте — вал документов. Целую её в макушку, вдыхаю запах шампуня и ухожу. Дверь закрывается с тяжёлым щелчком. Оставляю часть себя там.

Вечером снова заказываю ужин. На обратном пути сворачиваю к цветочному. Андрюха прав, чёрт возьми. Она — девочка. А мы перепрыгнули через конфетно-букетный этап, сразу нырнули в быт. Но ей нужно это. Нужно чувствовать себя любимой, а не только нужной. Беру нежные розовые пионовидные розы, эвкалипт, ленту. И коробку разных десертов из кондитерской на углу.

Открывает дверь. Видит цветы. И улыбается. Во все тридцать два. Глаза блестят, щёки розовеют. Я запоминаю это выражение лица. Фиксирую в памяти: покупать периодически. Не по праздникам. Просто так.

После ужина заваливаемся на диван. Включаем кино. Свет приглушён, на экране мелькают кадры, но я их не вижу. Вита укладывается рядом, прижимается боком, кладёт голову мне на грудь. Рука скользит по животу, пальцы ныряют под край футболки. Прохладные подушечки касаются кожи, рисуют медленные круги. Дыхание перехватывает. Мышцы живота напрягаются сами собой. Кровь приливает к паху, тяжёлая, пульсирующая. Я закрываю глаза, сглатываю.

Перехватываю её запястье. Аккуратно, но твёрдо.

— Вит, нельзя. — Качаю головой.

— Почему? — смотрит снизу вверх, искренне не понимает.

— Потому что пару дней тебе нельзя.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну и не надо. — Дует губы, убирает руку, отворачивается. Обиженно. По-детски.

Усмехаюсь. Глубоко, в груди.

— Дурёха. Было бы можно — ты бы уже сама от меня шарахалась. Утром, после душа, когда ты такая пахучая и голенькая под полотенцем… Потом на кухне, в этом твоём... платье… мать его. Потом в обед, когда лямка так сексуально сползла… И сейчас бы не отказался.

Глаза её округляются. Зрачки расширяются, поглощая и без того тусклый свет. Она сглатывает. Дыхание сбивается.

— Но нельзя, маленькая моя. Правда. — Целую в макушку. Прижимаю к себе плотнее. Чувствую, как под рёбрами колотится её сердце. Быстро. Неровно. — И губка пусть заживёт. Смотреть на неё больно.

Напугал или завёл? — мелькает мысль. Уголки губ поднимаются сами. Скорее всего, и то, и другое.

Она потихоньку затихает. Обнимаю её обеими руками. Она прижимается в ответ.

Знала бы, как сильно я её люблю...

Если он хотел меня напугать, то у него не вышло. Я не буду шарахаться от него. Но осознание того, что он сдерживается, контролирует себя, чтобы не причинить мне боль… Это по-взрослому. Осознанно. И от этого у меня внутри всё трепещет.

Я больше не лезу. Не провоцирую. Просто смотрим фильм. Экран мерцает синевой, отбрасывая на стену длинные тени. Я чувствую, как напряжение медленно стекает с плеч, как дыхание выравнивается, а веки тяжелеют. Не от усталости. Нет. Просто мне с ним так тепло и безопасно, что тело само отключает тревогу, мышцы разжимаются, и я проваливаюсь в сон без предупреждения.

Прихожу в себя от движения. Сильные руки подхватывают меня под колени и спину. Я инстинктивно цепляюсь за его плечи.

— Ммм, Вадим, что…

— Спи, — его голос низкий, бархатный, вибрирует где-то в грудной клетке. — Я просто перенесу на кровать.

Матрас прогибается. Он укладывает меня, аккуратно поправляет одеяло и тут же притягивает к себе. Я устраиваюсь в привычное место под его боком, прижимаюсь, слушаю ровный стук сердца. Засыпаю почти мгновенно.

Утром просыпаюсь раньше него. За окном уже светлеет, серо-голубой рассвет просачивается сквозь стекло, ложится на его лицо. Я не шевелюсь. Просто смотрю. Вадим спит глубоко, губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тень на скулы. Я разглядываю каждую чёрточку, как под лупой: шрамик над губой, жёсткую щетину на подбородке, родинку у ключицы, вторую на предплечье. Считаю их про себя. Красивый. Мой. Муж.

Хочется провести пальцем по линии челюсти, но боюсь спугнуть этот хрупкий покой. Поэтому просто любуюсь.

Когда срабатывает его будильник, я уже почти пересчитала все отметины на открытых участках кожи.

— Доброе утро, — шепчу, легонько касаясь его щеки.

Он морщится, приоткрывает один глаз.

— Ммм… доброе. Вита, ты чего так рано?

— Выспалась.

— Покажи ногу.

Откидываю одеяло, протягиваю ногу. Он берёт стопу в ладони, большие пальцы осторожно надавливают на свод, проверяют отёк. Его прикосновения точные, почти медицинские, но в них столько заботы, что у меня горло сжимается.

— Лучше, — констатирует он. — Но отёк ещё держится. Ещё пару дней постельного режима. Без геройств.

— Можно я хотя бы что-нибудь приготовлю? Не сложное. Быстро.

— Полчаса. Не дольше.

— Ок. Еду не заказывай, я всё сделаю.

Он уходит на пробежку, я — в душ. Завтракаем расслабленно, болтаем о пустяках. Просто. Потом он собирается, целует меня, забирает ключи и уезжает на работу.

Я заказываю продукты. На обед сварила суп с готовыми фрикадельками. На ужин замариновала цыплёнка табака под прессом. Вечером быстро отварю гарнир и нарежу салат. В обед он приехал ровно на тридцать минут: поцеловал, съел тарелку супа, снова проверил ногу, уехал. Я ждала вечера. Не нервно. С каким-то тихим, тёплым предвкушением.

Курица уже подрумянивалась в духовке, пахло чесноком, паприкой и дымком, когда в замке щёлкнул ключ. Я вытерла руки о полотенце, пошла в прихожую и замерла на пороге.

На коврике стояла девушка. Высокая, подтянутая, огненные волосы выбились из небрежной косы. Кожаная мотокуртка, потёртые ботинки, в руке — шлем. У ног — рюкзак. Мы уставились друг на друга.

Она очнулась первой.

— Ну, привет. — Её взгляд скользнул вниз, задержался на бинте. — Когда брат говорил, что ты проблемная, я думала, это метафора. Но судя по всему… нет, да?

Брат. Рыжие волосы. Точно. Я тогда нашла длинный рыжий волос на его куртке.

— Вероника?

— Да. Виталина?

— Угу.

— Вадиму его любимый пирог привезла. Но по запаху понимаю, что он теперь голодать не будет.

— Ой, проходи, чего же ты стоишь? Заходи.

— Не помешаю? Я не знала, что вы… помирились. Помирились же?

— Да. Поужинай с нами.

Она вошла осторожно, будто боялась задеть невидимую границу. Не лезла с расспросами, не сверлила взглядом. На кухне мы заговорили о байках. Я тихонько накрывала на стол, она помогала расставлять приборы, не мешая. В ней чувствовалась тихая уверенность человека, который знает своё место и не пытается его расширить за чужой счёт.

Когда открылась входная дверь, я услышала звук замка первой.

— О, у меня сегодня праздник, — донёсся его голос из коридора. — Обе мои любимые девочки собрались в одном месте.

Я вышла. Он пересёк пространство двумя широкими шагами, обнял, прижал к себе так крепко, что я почувствовала каждый изгиб его тела. Губы коснулись виска, потом губ.

— Соскучился, — шепнул он мне в ухо, и в голосе прорезалась тоска.

Вероника наблюдала. Мне стало неловко, будто мы тут чем-то незаконным занимаемся.

— Вадим, мы не одни, — прошептала я, чуть отстраняясь.

Он отпустил, но тут же перехватил мою ладонь, сплёл пальцы со своими. Повернулся к сестре.

— Привет, малая. Ооо, мой любимый пирог! Сестрёнка, ты лучшая. — Поцеловал её в лоб. — Я так понимаю, вы уже познакомились, но давайте сделаю это официально, что ли. Вероника, моя младшая, любимая сестрёнка. Виталина, моя любимая и по совместительству жена.

У Вероники распахнулись глаза. Рот слегка приоткрылся. Она моргнула, будто пытаясь сфокусировать картинку.