— Так лучше?

— Да… — Она проводит ладонью по моей спине, задерживается на пояснице. Потом вдруг сжимает бёдра, чуть приподнимаясь. — Почему ты не двигаешься?

— Боюсь сделать больно.

— Мне не больно. — Её голос становится тише, но твёрже. Пальцы впиваются чуть сильнее, удерживая меня на месте. — Мне… хорошо. Только ты слишком много думаешь. Перестань. Просто будь со мной.

Я целую её шею. Чувствую, как бьётся пульс под кожей. Начинаю двигаться. Медленно. Синхронно с её дыханием. Каждый толчок — вопрос. Каждый её выдох — ответ.

Её дыхание сразу меняется — становится глубже, неровнее. Она кусает нижнюю губу.

— Больно?

— Нет.

— Тогда не сдерживайся.

Вряд ли с первого раза всё пойдёт гладко. Но она такая нереальная, чувственная, до дрожи отзывчивая на каждое прикосновение. А вдруг.

— Вита, закинь ножки на меня.

Она слушается. Без колебаний.

Я подаюсь глубже. Её стон вырывается сам собой, и я ловлю его губами. Глаза широко распахиваются. Я не останавливаюсь.

Её пальцы впиваются мне в плечи, оставляют лёгкие царапины. Дыхание срывается. Стоны становятся громче, отчаяннее.

— Вадим, пожалуйста…

Я замедляюсь.

— Нет, пожалуйста, не так.

Я ускоряюсь. Сжимаю зубы. Главное — не финишировать первым. Держусь. Отдаю всё ей.

Вита резко напрягается. Всё тело будто стягивается в узел. Она сжимает меня изнутри — горячо, до дрожи. Потом по коже пробегает мелкая волна судороги. Она шумно выдыхает. Расслабляется. Но внутри всё ещё пульсирует.

Я делаю ещё несколько движений. Замираю. Падаю рядом. Сердце колотится где-то в горле.

Это был не просто секс.

Это любовь.

Я притягиваю её к себе. Обнимаю, как будто так и должно быть. Простыни сбились в узел где-то у колен, воздух в комнате уже не душный, но всё ещё густой от нас.

Смотрю на неё и не могу оторваться. Кожа на ключицах и плечах ещё влажная, мелкие капли застыли в ямке между грудинными мышцами. Губы припухли, нижняя чуть потрескалась от моих поцелуев, но она не замечает. Щёки розовые от того, как только что горело всё внутри. А взгляд… Боже, этот взгляд. Тихий, счастливый. И он реален.

— Моя, — выдыхаю. Голос хриплый, севший. — Любимая.

Она улыбается. Медленно. Тянет руку, проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, потом наклоняется и целует в самый уголок рта. Легко. Нежно. Как ставят печать на что-то важное. Потом устраивается удобнее: перекидывает ногу через мои бёдра, руку забрасывает на грудь, ладонь ложится ровно над сердцем. Точь-в-точь как тогда, когда мы уснули вместе.

Пальцы сами тянутся к её предплечью. Веду медленно, едва касаясь, чувствуя, как под кожей бежит пульс.

— Ммм… — она прикрывает глаза, плечи чуть расслабляются. — Так хорошо. Не останавливайся.

Горло сжимается. Я сглатываю.

— Вита, ты как? — спрашиваю тише, чем хотел. — Что-нибудь болит?

Она качает головой, утыкаясь носом мне в ключицу.

— Нет. Даже нога перестала. Правда.

— Сразу говори мне, если что-то не так. — Слова выходят твёрже, чем я планировал. Слишком по-отцовски. Слишком по-хозяйски. Но я не отступаю. — Не терпи. Не скрывай.

Она поднимает голову. В глазах — усмешка, но мягкая.

— Ты будешь моим рыцарем?

Провожу пальцами по её виску, убираю влажную прядь.

— Буду твоим кем захочешь.

— Мужем?

— Угу.

— Другом?

— Угу.

— Тренером?

— Угу.

Она замолкает. Пауза тянется, но не тяжёлая.

— Шефом? — наконец шепчет она, и в голосе уже не игра, а решение. — Я хочу вернуться на работу, Вадим.

Моя рука замирает на её плече. Воздух будто густеет.

— Вит… может, не надо?

— Почему? — она уже водит пальцем по моей груди, рисует невидимые завитки.

— Тогда ты притворялась парнем. Клиенты к тебе относились иначе. Сейчас… — Я обрываю фразу. Не хочу говорить вслух то, что уже точит меня изнутри. — Сейчас они будут смотреть на тебя по-другому. И я… — Выдыхаю. — Ты просто не представляешь, насколько ты привлекательная.

Она перестаёт рисовать. Поднимает взгляд.

— А я дома не хочу сидеть. Скучно. — Голос падает до шёпота. — Буду другую работу тогда искать.

— Нет. Другую не надо. — Я ловлю её запястье, не сжимая, просто останавливаю движение. — Можно вернуться. Так хоть под присмотром будешь.

Она смотрит на меня долго. Потом наклоняется и целует меня в грудь. Туда, где лежит её ладонь. Губы тёплые, чуть влажные. Волосы щекочут кожу.

— Спасибо, — шепчет она в кожу.

Я приглаживаю торчащие пряди. Они уже не те, немного отросли. Короткие, но уже цепляются за подушку, уже ложатся мягче.

— Они отрастут, — говорит она тихо, почти себе.

— Я знаю. — Большой палец скользит по её скуле. — Но тебе и так хорошо. Я уже привык. Ты даже ярче с короткой стрижкой. Тебе очень идёт. Правда.

Она вздыхает. Длинно. Устало. Но не сдаётся.

— Но я хочу длинные. Как раньше.

— Значит, будут длинные. — Я не спорю. Не уговариваю. Просто констатирую. — Всё, что захочешь.

И я правда так думаю. Пусть будет так, как она хочет. Пусть работает, пусть стрижётся или отращивает, пусть злится, смеётся, но только просыпается рядом со мной. Лишь бы она была рядом. Лишь бы была счастлива.

Я натягиваю одеяло, укрываю её плечи, чувствую, как её дыхание выравнивается, замедляется, сливается с моим.

— Поспи, — шепчу в её макушку.

Просыпаюсь не от будильника, а от тихого, ритмичного стука на кухне. Чашка о столешницу, щёлчок чайника, знакомые звуки. Потягиваюсь, и тело протестует: мышцы ныют, спина затекла, а нога… отдаёт тупой, пульсирующей болью. Откидываю одеяло. Прохладный воздух ласкает кожу. Я голая. Простыня сбита в ком, на ней — следы, вмятины от наших тел, и едва уловимый запах его кожи, смешанный с чем-то острым, вчерашним. Нога припухла, кожа натянута, синяк расползся грязно-жёлтым, но отёк действительно меньше, чем вчера. Я выдыхаю. Осматриваюсь. Чемодан так и стоит в коридоре. А мне нужна одежда.

Босиком иду в ванную. Плитка ледяная, в зеркале — растрёпанная, с припухшими губами, засосом на ключице и глазами, в которых ещё плещется вчерашняя страсть. Быстро принимаю душ, выхожу, обмотавшись большим махровым полотенцем. В спальне уже Вадим. Меняет постельное бельё, движения чёткие, даже с пододеяльником управляется быстро. Он уже после пробежки и душа: волосы ещё влажные, пахнет гелем с нотой морозной свежести. Бодрый. Сосредоточенный. Красивый до боли.

— Вита, ты как? — он не оборачивается, но голос сразу становится тише, теплее. — Нога?

— Всё хорошо, — отвечаю, хотя голос слегка дрожит.

— Садись. Сейчас намажу и бинтом зафиксирую.

Присаживаюсь на край кровати. Он подвозит чемодан, ставит пакеты у шкафа, находит аптечный. Садится рядом, берёт мою ступню, кладёт себе на колени. Кожа его ладоней шершавая, горячая. Мазь — холодная, с резким запахом ментола. Он втирает её медленно, круговыми движениями, потом начинает наматывать эластичный бинт. Пальцы скользят по икре выше, задевают колено, сжимают бедро. Невинно? Нет. Каждое касание — как слабый разряд тока. Мурашки бегут от поясницы к затылку. Я сглатываю, пальцы вцепляются в край полотенца, дыхание сбивается.

— Одевайся и завтракать, — он резко отстраняется, встаёт. Голос хриплый, будто он сам борется с чем-то.

Я хлопаю ресницами, растерянная. Куда? Зачем так резко? Но спорить не хочу. Открываю чемодан, достаю бельё, домашний костюм: шорты и майку. Руки замирают над тем самым платьем. Он тогда сказал: «Показывать его только одному мужчине». Может, перебор? Слишком… откровенно для утра после первой ночи?

— Вадим! — кричу в сторону кухни. — Платье или шорты?

— Платье, — доносится в ответ, без колебаний.

Надеваю. Ткань скользит по бёдрам, облегает грудь, оставляет спину открытой. В зеркале — другая я. Хрупкая, но уверенная. Иду на кухню. Он наливает чай, оборачивается — и замирает. Кружка в руке дрожит. Он ставит её на стол слишком громко, сглатывает.