Вита меня медленно, но верно убивает. Не ножом и не ядом, а крошечными, отмеренными пипеткой дозами надежды и разочарования, которые я глотаю каждый день, как дешёвый аспирин от мигрени. Внутри будто кто-то выкрутил гайку на позвоночнике. Тянет. Скрежетит. И не отпускает.

Когда её забрал Рубцов, я специально не вышел. Нужно было дистанцироваться, как сказала Алиса Игоревна. «Дайте ей время и пространство, Вадим».

Я, взрослый мужик, владелец мотосалона и сервиса, который умеет считать маржу, договариваться с поставщиками и чинить впрыск с закрытыми глазами, послушался. Как послушный мальчик. Как идиот.

Я кивал, а сам думал: а вдруг в своей среде её розовые очки треснут? Вдруг терапия сработает, и она поймёт, что это не любовь, а просто благодарность за то, что я помог. Но в глубине души, под слоем цинизма и привычки всё контролировать, теплилось другое. Я надеялся, что нет. Что всё, что было между нами, было настоящим. Что она не такая.

Прошёл месяц. Тишина звенела в ушах, как неисправный датчик. Я набрал Алису. Голос в трубке был ровным, профессиональным: «Отказалась. После второго сеанса сказала, что не видит смысла». Я положил трубку и уставился в стену, где висел промо-календарь с девчонкой в коже на «Хаябусе». Ирония: я продаю свободу, а сам сижу в клетке из собственных ограничений. Ключей нет. Дверь заперта изнутри.

Поехал к ней домой. Хотел поговорить. Выяснить. Просто увидеть. Её там не оказалось. Проторчал до глубокой ночи, дыхание запотевало стёкла, дворник скребал по льду монотонно, как метроном. Так и не вернулась. Где она ночует? С кем? Внутри скребло, будто ржавой проволкой по рёбрам.

Новости пришли неожиданно через Саню, нашего постоянного. Он рассказывал про новую клиентку с красивым именем Виталина: «Её инструктор теперь. Мужик солидный, взрослый её привозит всегда, расписание ей составляет. И оплату переводит». Я кивнул, делая вид, что меня это не волнует. Конечно, не волнует. Просто кофе в автомате внезапно стал горьким. «Сменила опекуна», — шепнул внутренний голос. Звучало как приговор. Неужели она сама не может существовать? И теперь вместо меня о ней заботится Рубцов? Просто пересадила растение в другой горшок, и всё.

Поехал к Рубцову в офис. Хотел посмотреть ему в глаза. Хотел услышать, как он назовёт её имя. Секретарша, девочка с идеальным маникюром и взглядом, скользящим по монитору, даже не оторвалась: «Кирилл Васильевич на обеде. Во сколько вернётся, не уточнял. Будете ждать?»

«Подожду».

Сел в кожаное кресло, пил остывающий эспрессо из бумажного стакана. Кожа на затылке зудела. И тут её голос, громкий, по телефону:

— Да, шеф уехал… угу, опять с ней… там по ходу всё серьёзно… да, он вообще так похорошел с ней. Прям другой человек. Вот что любовь с людьми делает.

Челюсть свело до скрипа зубов. Встал так резко, что колено ударилось о край стола.

— Извините, — выдавил. — А Кирилл с Виталиной уехал на обед?

— Да, да, с ней, — кивнула она, уже отворачиваясь к клавиатуре.

— Понял. Спасибо. Я пойду.

— Передать что-то ему, когда вернётся?

— Нет. Не нужно.

Любовь, да?

А чего я хотел? Она молодая. Красивая. Сексуальная до дрожи в коленях. Он тоже мужик, не слепой. И он ей подходит. Реально. Образованный, галантный, статный. Взрослый слишком, но может, это и хорошо. Может, ей такой и нужен. Проблемы решает. Увлечения не запрещает.

Ушёл. На улице декабрьский ветер резал лицо, лез под воротник. Я смеялся. Горько, сухо, в пустоту. «Ну, Вадим, поздравляю. Ты болен. Диагностический сканер показывает ошибку в мозгу, а не в двигателе».

Дальше была тишина. Пара недель, слитых в один серый комок.

На Новый год делал уборку в квартире. Смотрел на её вещи и не понимал, что с ними делать. Рука не поднималась выкинуть или убрать. Ближе к полуночи поехал к её дому. Там опять пусто. Ожидаемо. Ей есть с кем отмечать. Встречал Новый год один. В машине. Под её воротами. Двигатель работал на холостых, печка гудела, а я смотрел на заснеженные ступени и ждал, когда загорится свет в окне. Не загорелся. Дурак? Точно. Если бы это снимали в кино, я бы сам себе посочувствовал.

Андрюха ныл: «Набери её, встреться, поговори. Чего ты как мученик на кресте?» Но всё складывается один к одному. Она с Рубцовым. Вероятно, живут вместе. Там любовь. Поэтому не звоню. Ухожу в работу, дела, отчёты, опять достаю сестру своей гиперопекой.

Байк, который я ей подарил, стоял в сервисе под серым брезентом. Ждал. Не знаю чего. Не заберёт она его. Точно не заберёт.

Но она приехала за ним. Сама.

В коротком платье, каблуки, макияж. Вся такая девочка-девочка. Ни намёка на прошлую Виту. Внутри всё оборвалось, как порванный трос сцепления. Я тогда реально растерялся. Замер. Развернулся и ушёл в кабинет. Вышел через десять минут — пусто. Пошёл сделать кофе. И замер в дверях.

Стоит спиной ко мне. Стаскивает платье через голову.

Бельё чёрное, кружевное, чулки с аккуратной резинкой на бедре. Худенькая, но фигура с правильными изгибами там, где нужно. Спина голая, лопатки чётко очерчены под тонкой кожей. Вдох-выдох. Запах её духов — лёгкий, цветочно-свежий — ударил в нос, как ударная волна. Повернулся. Ушёл. Сидел пару минут в кабинете, считал пульс, пока он не упал ниже сотни. Выхожу, когда они уже забирают байк с сервиса. Смотрю, как она полностью в экипировке: шлем, куртка, штаны, перчатки. На байке салютует Андрюхе, газует мягко, уверенно, и уезжает. Внутри всё обрывается снова. Теперь точно конец?

Но не тут-то было.

Эта пигалица заявляется в пятницу в клуб. Сижу в кабинете, пялюсь в мониторы камер. Знакомится с мужиками, улыбается, кивает Матвею. А у меня всё по швам трещит. Хотел зайти, но она уже там, мило воркует с ним. И где, спрашивается, черти носят Рубцова? Какого он её отпустил сюда? Вообще не соображает, что делает, или настолько доверяет?

Я догадывался, что она может приезжать ещё. Но думал — только в клуб. А нет, ошибся.

Андрюха зовёт в зал: клиенты хотят скидку. Выхожу. Она сидит на байке, платье задралось по самое не могу. Хлопает пушистыми ресницами. А я не улавливаю суть разговора. Скидка… царапина… голос тонкий, но в ушах гудело, как в неисправном глушителе. Слезла с байка, сняла куртку. Хотелось сразу прикрыть её собой, отгородить от мужских взглядов. Это, блять, что за сорочка? Душно ей, стоит, крутится, машет рукой. Лямки тонкие, спина голая почти до талии, на груди и на разрезе — кружевные вставки. Без лифчика… бля, трусы хоть на месте? Вижу, что парни в салоне тоже заинтересовались. Кто-то кашляет, кто-то отворачивается, но глаза всё равно косят. Напрягаюсь до предела. Мышцы каменеют.

Смотрю на неё. А самого трясёт уже. То ли от сквозняка из открытой двери, то ли ещё чего — соски у неё встают колом. Чётко проступают под тонкой тканью.

А вот это уже перебор.

Хватаю её куртку. Накидываю ей на плечи, резким движением, почти грубо. Она вздрагивает, смотрит на меня широко. Я не выдерживаю этого взгляда. Ухожу, соглашаясь на её условия, бормочу что-то про «запишем в ремонт». Чуть позже слышу, как она отказывает Матвею поехать перекусить. «Мне к Рубцову надо. Срочно». Это она для него получается так вырядилась? Куда он смотрит вообще? Или ему так нравится? Может, он и не против, что её разглядывают.

Я вообще превратился в грёбаного сталкера с ней. Если она рядом — наблюдаю, но не палюсь. Сижу в тени, в кабинете, у мониторов. Ловлю её изображение. Смотрю, как смеётся. Запоминаю, в какой день во что одета.

Так спалил, когда она пила шампанское, а потом залезла на байк. Убить был готов. Потом спалил, как девчонка из компании Матвея насыпала ей песка в бак. Тоже хотелось убить. Но не Виту, а эту курицу. Когда увидел — было уже поздно. Решил: прокачусь сегодня за ней. Взял байк с сервиса, на продажу готовим. Экипировка была, слава богу. Запасная в кабинете хранится.