– Николай, – вдруг произнесла Лисовая, – я давно хотела переговорить с тобой о девочках в присутствии Михаила Васильевича. Дело в том, что Ольге и Татьяне пора идти в школу, а это совсем не одно и то же, что приглашение учителей на дом. Домашнее воспитание – это вообще беда в царской семье. Твоя сестра Ольга мне как-то призналась, что когда ее впервые вывели в свет, она чувствовала себя зверьком, выставленным в клетке на всеобщее обозрение. Но так быть не должно. Девочки должны расти в обществе сверстниц и с самых младых ногтей привыкать к тому, что жизнь – это сложная штука, бег наперегонки с множеством соперниц и подруг. Вспомни: в Древней Элладе царских детей наравне с детьми прочих свободных отдавали в общие гимнасии и палестры, чтобы наследники трона с юных лет привыкали к соревнованию с себе подобными. Жизнь развивается – и женщины сейчас играют все более значимую роль, а потому к их воспитанию и обучению необходимо подходить с не меньшей серьезностью, чем к воспитанию и обучению мальчиков. Я хочу, чтобы все они выросли умными, добрыми, и в то же время полезными людьми, не боящимися смотреть в лицо этому огромному миру.
Николай вздохнул. Видно, много всякого свалилось сегодня на его плечи, не привыкшие к тяжелым нагрузкам.
– Хорошо, милая, – тихо сказал он, – я уже готов признать, что ты во всем права – и систему воспитания необходимо менять; но что ты предлагаешь конкретно?
Лисовая пожала плечами и задумчиво произнесла:
– Я думала о чем-то вроде женского лицея. В нем не должно быть очень много учениц, но все они должны быть очень умными и усидчивыми, успевающими по всем предметам. И главным критерием приема в этот лицей будет именно ум и трудолюбие, причем без различия сословий. При необходимости девочек из бедных семей, которые не могут их достойно содержать, можно будет брать на казенный кошт. Для начала можно набрать только один класс, в котором смогут учиться Ольга и Татьяна, и лишь потом добавить по классу для Марии и Анастасии. Ну а то, делать ли этот лицей постоянным учебным заведением покажет время.
– Думаю, – сказал Николай Александрович, – что все это можно устроить. Только чуть позже, моя дорогая, потому что сначала необходимо разрешить главную проблему.
– Погодите, государь, – сказал я, – основной контингент русскоязычных учениц – это дочери семейных офицеров Русского Императорского флота. Думаю, мы вполне сможем подобрать девочек соответствующего возраста и положения, чтобы они составили вашим дочерям компанию для игр и обучения прямо тут, во дворце. Приглашенным учителям в принципе все равно, скольких девочек они будут обучать – двоих или дюжину, – но зато даже при таком минимальном подходе в обучении появится искомый элемент состязательности, а ваши дочери перестанут расти буками, смущающимися посторонних.
– Хорошо, Михаил Васильевич, – кивнул Николай, – так мы и сделаем. А тебя, дорогая, я попрошу заняться подбором подруг для наших дочерей. Состязательность состязательностью, но перегибов в этом деле все же допускать нельзя, и соревнование не должно выливаться в грубость…
На этой оптимистической ноте завтрак был окончен. Николай Александрович и Алла Лисовая удалились прочь – видимо, для того, чтобы закончить обсуждение своих семейных дел без посторонних. А вот я пока остался. Мне нужно было о многом подумать – в первую очередь о том, что делать сначала, а что потом. Нельзя сказать, что этот разговор стал для меня полной неожиданностью – я ожидал изменения своего статуса, превращения из советника на общественных началах во что-то более постоянное и официальное; но Николай Александрович предложил мне больше, чем я ожидал, и теперь приходится думать, как наилучшим способом исполнить свои обязанности.
[5 сентября 1904 года. Санкт-Петербургская губерния, спецдача СИБ[70]
еврейка Дора Бриллиант, бывшая революционерка, террористка и жертва режима.]
Господин Мартынов не соврал. Не прошло и недели, как меня извлекли из камеры тюремной больнички, переодели в цивильное платье и усадили в закрытый экипаж без окон – своего рода собачий ящик для людей… и долго-долго куда-то везли. Ящик ужасно трясло, зубы во время езды выбивали дробь, и я уже решила, что завезут меня сейчас к черту на кулички, а потом… Мне становилось тоскливо при мысли, что меня вдруг не станет, что появившаяся было надежда окажется миражом. Но тот факт, что в моем чреве живет и развивается новый человек, маленький и ни в чем не повинный, заставлял меня с неистовой силой желать того, чтобы мои тревоги оказались напрасными. Я поглаживала свой уже заметно выступающий живот и мысленно разговаривала со своим ребенком. Мой малыш, пусть еще не рожденный, был единственным близким мне существом в этом холодном, суровом и несправедливом мире. Я чувствовала с ним сильнейшую связь. Мне казалось, что этот ребенок очень сильно влияет на меня – словно он безмолвно разговаривает со мной, делая меня как-то мягче, добрее; с тех пор как я убедилась в его существовании, мое сознание будто бы озарилось теплым светом, смягчающим острые углы моей натуры. И вот что странно, но вместе с тем изумительно – всякий раз этому маленькому человечку, что жил внутри меня, удавалось повернуть мои мысли таким образом, что я успокаивалась и начинала верить в то, что самое лучшее у меня еще впереди.
Тряска беспокоила меня – я боялась, как бы это не навредило ребенку. А он толкался внутри меня, и я, поглаживая руками живот, старалась унять его энергичные толчки. Я уже не могла больше думать ни о чем, кроме этой тряски… Но тут ящик на колесах остановился. Дверь открылась, кто-то снаружи сказал, чтобы я выходила. Я подчинилась. После полумрака отрадно было снова видеть дневной свет. Нос мой ощутил чудные ароматы сельских просторов: хвои, влажной земли, прелой травы… И сразу как-то волнительно забилось сердце; новизна происходящего бодрила мой мозг, и упоительным было осознание того, что жизнь продолжается, что я нужна этим людям, и что сама я не сгину без следа, а продолжусь в своем потомстве… Я ступила на землю и огляделась. Похоже было, что я нахожусь на хозяйственном дворе какого-то господского имения посреди соснового леса. Деревья окружали усадьбу по кругу и, куда бы я ни бросала взгляд, везде возвышались прямые, как свечи, стволы огромных сосен – они были похожи на молчаливых стражей этого места. Я крутила головой и не понимала, зачем меня сюда привезли. А может, я обманываю себя – и это все-таки последние часы моей жизни? Уж слишком тут уединенно. Этот лес, эта тишина… Вполне подходящий антураж для расстрелов… Я непроизвольно вздрогнула и съежилась. Ребенок притих в моем чреве; наверное, он чувствовал мое состояние и старался лишний раз не тревожить.
И тут ко мне подошел встречающий. Был он таким же типом в черном мундире, коротко стриженным и подтянутым, как и мой мучитель-соблазнитель господин Мартынов. Но все же чего-то в нем не хватало. Через мгновение я поняла: у него нет такой тяжелой черной ауры, как у господина Мартынова. Он – только копия, одушевленная кукла, лишь внешне похожая на своего ужасного господина. Хотя нет… если внимательно присмотреться, то на нем становилась видна точно такая же печать одержимости охранительством, как и у господина Мартынова, только гораздо слабее. Это означало, что сущность, оседлавшая ум этого человека, требует сдерживать любой порыв к народной свободе. Если мой прежний мучитель был охотником на революционеров, то тот, кто стоял передо мной сейчас, являлся его цепным псом. И даже глаза у этого человека были соответствующие: с желтоватым оттенком дремлющей ярости. И веяло от него холодом; впрочем, это было скорее его профессиональное качество; не исключаю, что в частной жизни он мог оказаться добрым и отзывчивым человеком, хорошим семьянином, любящим мужем и отцом.
– С прибытием, госпожа Бриллиант, – без тени улыбки поприветствовал меня хозяин этого места. – Позвольте представиться: ротмистр Познанский Андрей Владиславович, начальник этого богоугодного заведения, именуемого специальной школой службы имперской безопасности.
