– Это школа?! – с удивлением переспросила я, еще раз оглядываясь вокруг.
– Да, школа, – подтвердил мой собеседник; говорил он бесстрастным голосом, соответствующим его облику. Затем, окинув меня оценивающим взглядом с ног до головы, добавил: – Ваша будущая работа, выполняя которую, вы искупите свои грехи и заслужите прощение, будет заключаться в следующем: Дора Бриллиант исчезнет, а вместо нее появится…
Я застыла, с напряжением глядя на него. В его светлых глазах на долю мгновения вспыхнул огонек какой-то хищной насмешки.
– …аргентинская графиня Мария Луиза Изабелла Эсмеральда де Гусман, молодая богатая вдова и мать, – произнес он, отчетливо, со смаком выговаривая каждое слово, в то же время не отводя от меня глаз и, кажется, не без удовольствия наблюдая мою реакцию.
Я же от растерянности принялась покашливать и теребить платье на груди. До чего же это звучало гордо и внушительно: аргентинская графиня… Это что, он мне предлагает стать ею?! В смысле, притвориться… Да какая ж из меня графиня, это, наверное, шутка… хотя не для того же, чтоб шутить, меня сюда привезли…
А он, этот Познанский, снова, теперь еще более откровенно, оглядел меня и, хмыкнув, произнес:
– Медовая ловушка на крупную дичь из вас выйдет такая, что просто пальчики оближешь… Так-то, госпожа Бриллиант… – Сказав это, он отвел взгляд в сторону сосен и опять заговорил бесстрастно и деловито: – Так что сегодня я последний, кто обратился к вам по старому имени. Теперь вы – сеньора Мария де Гусман, и никак иначе. Мой начальник отрекомендовал вас самым превосходным образом, и теперь я сам убедился, что фактура у вас хоть куда. Правда, при этом заметил, что прежде чем вы сможете играть эту роль, вас потребуется к ней тщательно подготовить. – Его взгляд вернулся ко мне, и теперь, говоря, он смотрел мне глаза, и это должно было подчеркивать всю важность его слов. – Во-первых – вы должны выучить испанский язык и говорить на нем без акцента. В России мало кто понимает такие мелочи, но мало ли… Зато там хорошо понимают кое-что другое, поэтому при разговоре на русском языке ваш еврейский акцент должен смениться испанским, чтобы, едва вы откроете рот, из него не несло заштатным еврейским местечком. Во-вторых – вам необходимо полностью усвоить манеры испанской аристократки и католички, научиться ездить на лошади, правильно вести себя за столом, креститься слева направо при каждом удобном случае и постоянно поминать всуе деву Марию и Иисуса Христа.
Тут он сделал паузу и вгляделся в мое лицо, чтобы определить, как я отношусь ко всему сказанному. Я склонила голову в знак того, что мне все понятно и я на все согласна, и он продолжил:
– В-третьих – вас ждет общеобразовательное программа, которая предназначена для того, чтобы ваше местечковое невежество превратилось, так сказать, в невежество аристократическое… Ну что же, сеньора де Гусман, позвольте проводить вас внутрь нашего скромного обиталища…
С этими словами господин Познанский галантно подал мне руку, и мы пошли внутрь дома. Как я поняла – это был мой первый урок…
Меня поселили в маленькой чистенькой комнате – несомненно, более комфортной, чем тюремная камера, но для апартаментов аристократки слишком уж аскетичной. Занятия начались с первого же дня, и, кроме тех вещей, которые было оговорены в самом начале, меня учили фехтованию и рукопашному бою (делая это осторожно из-за беременности), стрельбе из пистолета, и даже игре в шахматы. Не скажу, что все эти предметы давались мне легко, но я имела немалое прилежание и достигла существенных успехов (для начала). Скука, которая одолевала меня во время сидения в одиночной камере, бежала прочь и спряталась так, что ее невозможно было найти. День за днем я втягивалась во все это, потому что процесс обретения новых знаний и умений привлекал меня все больше и больше. При этом я чувствовала, что меняюсь внутренне. Молодая озлобленная еврейка медленно растворялась, а вместо нее на свет появлялась прежде незнакомая мне молодая испанская аристократка… По мере продвижения процесса обучения маска постепенно прилипала к моему лицу. О, я и вправду начинала чувствовать себя графиней… Знатной, влиятельной, утонченной, блистательной, богатой, умопомрачительно прекрасной… При этом я понимала, что меня просто завербовали в агенты, и что в будущем мне, возможно, придется делать не самые приятные вещи, но на данный момент я была чрезвычайно довольна и счастлива, а о будущем старалась особо не задумываться. Я знала одно – мой ребенок появится на свет в хороших условиях.
Так вот: все то, что происходило со мной с тех пор как я попала в это место, стало напоминать мне о том давнем отроческом сне, в котором я видела себя ловкой блистательной циркачкой… Каким-то непостижимым образом сон этот начал воплощаться в жизнь. Вдруг оказалось, что я вовсе не та чернявая дурнушка, которой я привыкла себя считать. Здесь, в этой “школе”, над моим лицом поработали специалисты: какими-то чудодействеными “масками" они высветлили мою кожу и сделали ее гладкой и нежной будто шелк. Они придали форму моим бровям, к которым до того ни разу не прикасались щипчики… А волосы… Они у меня всегда были густыми и слегка вьющимися; теперь я должна была мыть их со специальными средствами – и вскоре я заметила, что они стали намного мягче и приобрели волшебный блеск… это было подобно чуду. Кроме того, что специалистам этого заведения удалось существенно улучшить мою внешность, они научили меня самой заботиться о поддержании своей красоты. И теперь я всякий раз перед сном и по пробуждении наносила на лицо и руки приятно пахнущие крема, и эта процедура доставляла мне удовольствие.
Глядя в зеркало, я видела там красавицу, которая еще и продолжала хорошеть с каждым днем. “Мария Луиза Изабелла Эсмеральда де Гусман…" – произносила я, глядя на свое отражение, привыкая выговаривать свое новое имя в аристократической манере. Да уж, какая там циркачка-наездница… Просто в детстве мое воображение не могло шагнуть дальше того, с чем у него была возможность сталкиваться. Безусловно, образ графини гораздо привлекательней образа циркачки. И ничего, что мне пришлось отказаться от своего звучного имени. Да, оно годилось бы для цирка, но едва ли принесло бы мне счастье… Все теперь в прошлом – и имя, и мои убеждения, и моя больная “любовь"… Странно теперь подумать, что когда-то я поэтизировала смерть во имя идеи, и целенаправленно шла к этому. Я думала, что я была рождена как раз для того, чтобы погибнуть ради народного блага, оставив о себе бессмертную славу… Какой абсурд! Неужели кто-то рождается лишь для того, чтобы умереть? Нет. И мой ребенок будет рожден, чтобы жить – жить и быть счастливым. Так и будет. Так и будет… Я знала, что со всем справлюсь, все преодолею, я стану лучшей из лучших – потому что это и есть НАСТОЯЩЕЕ, а тот мрак, в котором я раньше блуждала, был лишь хитроумным обманом.
Вообще я никогда прежде не могла бы подумать, что с таким удовольствием буду учиться. Мне нравилось становиться лучше, умнее, овладевать новыми навыками. По мере своего обучения я открывала для себя все больше удивительных вещей. И все дальше в прошлое уходила невежественная еврейка со звучной фамилией, все меньше оставалось у нас с ней общего… И я знала, что в конце концов образ Доры Бриллиант останется в моей душе подобием блеклой фотографии… фотографии человека, которого уже нет, но который всегда живет в памяти…
Надо отметить, что там, в этой школе, имелись, кроме меня, и другие ученики, но я никогда не встречалась ни с кем, кроме преподавателей. Наверное, так делалось для того, чтобы я не смогла никого выдать, ведь я не видела никого в лицо. Впрочем, я не страдала от недостатка общения. Я всегда была нелюдимкой, и меня скорее тяготила необходимость общаться с людьми, нежели отсутствие такой возможности. Здесь же для меня общения было в самую меру.
Весьма увлекательным оказалось учиться “хорошим манерам". Моей наставницей в этом мудреном искусстве была пожилая дама, которую звали Юстина Армандовна. Весь ее облик являл собой полное олицетворение этих самых “хороших манер": одетая всегда безупречно, без единой складочки, прямая, сухощавая, бледнолицая, она в любой ситуации хранила непроницаемое выражение лица. И первое, чему она меня научила – с первого раза запоминать имена людей, как бы сложно они ни звучали. В общем-то, мы с ней неплохо поладили. Она никогда не выходила из себя, а если и бывала недовольна мной, то лишь чуть сильнее поджимала губы и приподнимала брови. Надо заметить, что вся ее мимика была великолепна – в том плане, что у нее я научилась одним лишь “движением брови" показывать свое отношение к человеку или его действиям. Я была прилежной ученицей, и чаще всего Юстина Армандовна оставалась довольна мной.
