– И даже Германия послала в Средиземное море свою эскадру, – сказал сераскир Мехмед Реза-паша, – но совсем не с целью поддержать турецкую армию огнем ее орудий, а чтобы напомнить всему миру, что германский кайзер – тоже добрый христианин и не чужд сочувствия к гонимым и обиженным единоверцам.

Ахмед Тевфик-паша подвел итог:

– В таких условиях ждать помощи или хотя бы сочувствия хоть от одной европейской державы для нас не представляется возможным… Все они настроены крайне антитурецки или, по крайней мере, не видят никакой выгоды, которую можно было бы извлечь из нашей поддержки, и в то же время все понимают, что попытка перечить русской императрице чревата большими неприятностями.

– Вы, все, безродные собаки! – скрежещущим от ярости голосом сказал султан. – Что дела у нас обстоят хуже некуда, я знаю и без вас! Враг стоит у ворот Стамбула, а солдаты, что должны были его защищать, оказались окружены в крепости Эдирне и не смогут пробиться к нам на помощь. Все, что предложил нам наш сераскир для защиты османской столицы от подступающих полчищ неверных – это второй временный корпус, сформированный в вилаете Айдын, три дивизии редифа, и ни одной низама. Все, что отделяет нас от гибели – это двадцать пять тысяч аскеров старших возрастов и сомнительной лояльности, плохо вооруженных и совсем не обученных. И то же время, как нам сказали, две русских армии, нацеленные на нашу столицу, имеют до полумиллиона штыков, и следом за ними в нашу сторону шагают двести тысяч злых и опасных болгарских солдат. И это при том, что еще одна, стотысячная, болгарская армия осталась осаждать твердыню Эдирне. Что нам делать в тот момент, когда нас собираются раздавить, будто орех в железных клещах, и у нас нет сил, чтобы помешать этим планам?

– В былые времена я бы посоветовал просить у русских мира на любых условиях, – сказал Ахмед Тевфик-паша, – имея в виду, что обещания, данные неверным, не обязательны для исполнения мусульманином. Но сейчас это не возымеет никакого положительного воздействия, потому что люди, собравшиеся вокруг русской императрицы, злы, недоверчивы и наперед знают то, о чем мы не имеем представления. Уже очевидно, что объявление джихада против неверных, вылившееся в самую безобразную резню безоружных, было ошибкой, после которой русских и их родичей болгар не устроит никакое перемирие или даже мир. Теперь они хотят только, чтобы наша Османская империя окончательно прекратила свое существование. Не думаю, чтобы в сложившихся условиях хоть кто-нибудь мог гарантировать вашему султанскому величеству более-менее благополучный исход этой войны…

Абдул-Гамид Второй вскочил с подушек и уже хотел было замахать руками, затопать ногами, приказав, чтобы дерзкого, посмевшего сказать в глаза султану правду, схватили, связали и отсекли голову. И как раз в этот момент двери в Залу Совета вдруг распахнулись – и на пороге в сопровождении множества вооруженных солдат появились три государственных деятеля, хорошо знакомые всем присутствующим.

Первым из них был старенький (74 года) и многоопытный в политических делах англофил Мехмед Камиль-паша, уже два раза занимавший пост великого визиря, а до того губернаторствовавший в Восточной Румелии (будущей Болгарии), Герцеговине и Косово. Ныне этот человек являлся генерал-губернатором вилайёта Айдын, малоазийской области с преимущественно христианским населением. Того самого вилайёта, где набирался второй резервный корпус, направленный решением сераскира на защиту турецкой столицы.

Вторым был командующий этим корпусом известный генерал-смутьян Хуссейн Назым-паша – за гордый и независимый характер Абдул-Гамид не так давно закатал его в ссылку в Эрзерум. В турецкой армии его считали умным, энергичным генералом, дальновидным политиком, упрямым солдатом и просвещенным человеком. Именно поэтому его перед самой войной извлекли из ссылки и направили в Измир, поручив формировать этот самый второй резервный корпус. И именно там он, должно быть, спелся со своим единомышленником Мехмедом Камиль-пашой, который был старше его на пятнадцать лет.

Но главной декорацией в разыгрываемом спектакле (именно декорацией, а не действующим лицом) был единокровный младший брат султана Мехмед Решад-эфенди – человек настолько тучный, что было удивительно, что он вообще стоит на ногах. Тридцать лет он занимал в турецком государстве должность наследника престола, и все это время провел в изоляции, почти не интересуясь политикой и боясь за свою жизнь. По-звериному подозрительный Абдул-Гамид, сам пришедший к власти в результате переворота, подозревал, что среди турецкой элиты могут найтись люди, желающие сменить самовластного султана на безвольную и бессильную марионетку, каковой является его брат. И вот, раз Мехмед Решад-эфенди уже здесь, в окружении деятельных и решительно настроенных людей – значит, для Абдул-Гамида наступают последние мгновенья…

Хуссейн Назым-паша, полный достоинства и ярости, сказал султану:

– Ты, безумный плешивый бабуин, со своим зулюмом доигрался до того, что врагами осман стали все Великие державы и все народы внутри Турции, и в то же время наше государство все глубже и глубже погружается в разруху! Русские и болгары пришли именно за твоей шкурой – и теперь, когда нам всем грозит гибель, ты можешь только шипеть и плеваться. Тьфу на тебя, шакалье отродье! Волей турецкого народа[100], не желающего идти на смерть ради твоих прихотей, ты низложен с престола своих предков! У тебя есть выбор: или ты добровольно отречешься в пользу присутствующего здесь наследника престола и проживешь остаток жизни на положении частного лица в одном из своих дворцов, или же будешь низвергнут с трона вооруженной силой и подвергнешься суровому народному суду – все сделанное тобою – хорошее и дурное – он пристрастно разберет на основании конституции семьдесят шестого года, которую ты повелел предать забвению…

Глаза свергаемого султана забегали; он оглядел залу, как бы в надежде на спасение, а потом вздохнул и смиренно сказал:

– Я добровольно отрекаюсь от престола в пользу своего брата Мехмеда Решада-эфенди – и да продлит аллах его существование! – а сам удаляюсь в частную жизнь как простой его подданный…

– А я назначаю своим великим визирем и министром иностранных дел Мехмеда Камиля-пашу, – подал голос Мехмед Решад-эфенди, только что превратившийся в султана Мехмеда Пятого, – а военным министром и главнокомандующим – Хуссейна Назыма-пашу. А вы все ступайте прочь, отныне вы для нас никто! В существовании османского государства наступает новая эра великого процветания, когда оно преисполнится древнего могущества, а все наши враги будут посрамлены!

Едва новый султан закончил говорить, как солдаты – по виду обычные земледельцы, чьи руки были покрыты мозолями от рукоятей кетменей – вывели свергнутого султана и его бывших министров прочь из Зала Совета. Так закончилось правление султана Абдул-Гамида Второго… Что ж, военные и дворцовые перевороты в Османской империи – обычное дело: не он первый, не он последний. Однако следует помнить, что в Стамбуле предполагают, а в Санкт-Петербурге располагают, и именно русская императрица будет решать, сколько доведется править султану Мехмеду Пятому: десять лет или десять дней…

16 августа 1907 года, 11:15. Санкт-Петербургская губерния, Гатчина, Большой дворец, рабочий кабинет Канцлера Российской Империи.

Получив экстренную телеграмму из полевой ставки своего брата, императрица тут же отправилась посоветоваться к канцлеру Одинцову. Уж больно неожиданной была поступившая информация. А вот канцлер, напротив, не удивился.

– Это обычно для Турции, – пожал он плечами, – редкий султан там оставляет трон по естественным, так сказать, причинам. То яду своему владыке в шербет сыпанут, то сумасшедшим объявят, то взденут его на копья взбунтовавшиеся янычары. И выходят тогда на белый свет престарелые наследники-затворники, ибо возглавлять державу должен не старший сын бывшего султана, а самый старый представитель рода Османов. Абдул-Гамид тоже расслабился. Гвардия и прикормленный столичный корпус отправились на войну, и взамен них в Стамбул ввели соединение из резервистов, для которых авторитетами оказались совсем другие люди. Переворот в таком случае не просто вероятен, он неизбежен, ибо такого высокого антирейтинга, как у свергнутого турецкого султана, давненько не было ни у одного владыки мира.