– А нельзя как-нибудь так, отдельно? – спросила я, – чтобы мы, аквитаны, жили по своим обычаям и законам, а ваш народ по своим…

– Нет, нельзя, – ответил Эцай (и я еще больше уверилась, что это именно он), – отделившись от нас, вы погибнете в первую же зиму, потому что ничего тут не знаете. И поэтому, чтобы спасти твоим людям жизнь, я буду вынужден делать это предложение каждому из них.

Эцай всегда уверен, что главную силу всегда и во всем составляют знания, и спорить с ним на эту тему бесполезно, ведь он же как-никак именно бог знаний. Да и не собиралась я с ним спорить. Неблагодарное это занятие – спорить с тем, кто все знает значительно лучше тебя. Сама же потом себе дурой покажешься. Да и что мне терять? Ведь мы и так все застряли тут, в мире Эцая.

– Хорошо, Петрович, – сказала я, – я согласна с твоим предложением. Я принесу тебе присягу и дам клятву верности, если ты пообещаешь не оставлять мой народ своими милостями.

– Это я обещаю, – ответил Эцай. – Мои милости всегда будут с вами. А теперь давай займемся делами. Римский лагерь необходимо свернуть, самое ценное уложить на ваши повозки, а все остальное складировать так, чтобы за этим можно было еще вернуться, и не раз.

26 августа 2-го года Миссии. Воскресенье. Утро. Окрестности Новой Бурдигалы.

Узнав, что среди освобожденных из рабства есть дети, совсем ослабевшие от голода, Петрович приказал оставить часть уже уложенных вещей, разместив вместо них на повозках малышей. Кроме того, часть рва была использована в качестве братской могилы, куда мужчины аквитанов побросали тела убитых легионеров и надсмотрщиков за рабами, и присыпали их землей. И вот, – не так быстро, как того хотелось, – но обоз из запряженных ослами повозок, предводительствуемый УАЗом, на котором восседали вожди, двинулся в путь к новой жизни. На этот раз никто никуда не бежал. Для этого просто не было причины. Ровно урчал мотор автомобиля, на который косились флегматичные, но озадаченные ослы, уныло скрипели деревянные оси повозок, и с таким же мрачным видом брели люди, которые потеряли в этой жизни все; впереди же их теперь ждала неизвестная жизнь в царстве Эцая.

1 сентября 2-го года Миссии. Суббота. Утро. Большой Дом, комната на первом этаже, в которой лежит раненый отец Бонифаций.

Медленно, но верно раненый священник шел на поправку. Кризис миновал, температура больше не поднималась, и даже дышать ему удавалось почти без боли. Вместе с тем отцу Бонифацию довелось узнать, как сильно его любят в племени Огня, причем не только кельты-думнонии, но и все прочие. К самому священнику депутации поклонников, разумеется, не пускали, но вот переданные ими букеты полевых цветов и полные лесных ягод плетеные лыковые туески доставляли исправно. Цветы ставили в узкогорлые керамические вазы, которые в количестве нескольких штук изготовил Альбин-гончар, а ягоды леди Люсия вежливо и настойчиво заставляла есть. Во-первых – от души дарено, и во вторых – полезно для выздоравливающего организма. «Господь, – говорила она ему, – хочет видеть вас живым и в добром здравии. А посему – кушайте…»

В силу своих удивительных способностей очень быстро осваивать все новое отец Бонифаций уже вполне неплохо владел русским языком – точнее, тем его вариантом, на котором происходило общение членов племени Огня между собой. Естественно, это был уже не совсем тот русский язык, на котором писали Пушкин и Толстой. «Великий и могучий» в разговорном варианте представлял собой так называемый «креольский диалект»^[42], с обилием разных специфических слов – частично перенятых у аборигенов-кроманьонцев, французов или кельтов, а частично самостоятельно возникших на стыке культур. Медленное, но верное изменение языка было неизбежным явлением в данных условиях. Петрович, наблюдая эту тенденцию, поначалу беспокоился и даже пытался остановить ее, но потом понял, что с этим ничего не поделаешь. Через несколько веков русский язык будет едва узнаваем, но все же можно надеяться, что основа его сохранится и потомки смогут прочитать то, что будет написано первыми поселенцами им в назидание… Для них, – тех, что придут после, – необходимо оставить богатое наследие. И в первую очередь это должны быть духовные заветы. Иначе высок риск, что все пойдет прахом. И вот тут-то появление потенциального духовного лидера, – не дилетанта, а, можно сказать, профессионала (главное, имеющего Призвание), – было очень кстати. Правда, племя Огня едва не потеряло этого человека, но, к счастью, все обошлось: не иначе как Господь проявил свою заботу, сохранив его жизнь. Сами же обстоятельства, при которых пострадал священник, непременно должны были прибавить ему авторитета и определенной репутации в народе.

У постели раненого, уже после того как тому полегчало, побывал и Андрей ап Виктор. Аккуратно, чтобы не доставить ненужных волнений, он пропесочил его по поводу проявлений излишней инициативы – пожурил, так сказать. Мол, жертв в результате миротворческого порыва стало даже больше, а сам отче сейчас, вместо того чтобы приводить заблудших язычников к истинной вере, валяется в постели с тяжелым ранением… Да и повезло ему невероятно. Еще немного – и душеспасительные беседы пришлось бы вести уже на небесах.

Услышав такие речи, в комнату вбежала леди Люсия. Она немедленно выгнала главного охотника, чтобы тот не волновал пациента. Она буквально выталкивала одного из главных вождей своим огромным животом, и тот, подняв вверх руки, безропотно подчинялся. Лев – на поле боя, и кроткий агнец – перед слабой женщиной… Со стороны эта картина могла показаться весьма забавной, хотя никто, кроме отца Бонифация, этого не видел.

После этого священник задумался, чутко прислушиваясь к своему душевному состоянию. Он пытался понять, присутствует ли в нем та истинная вера Шестого дня творения, в которую он мог бы обращать язычников. По всему выходило, что пока вместо стройной системы у него есть только чувство сопричастности к какому-то великому замыслу Господа. Это, конечно, немало, когда находишься внутри своей общины, охваченной тем же чувством, и в то же время совершенно недостаточно, когда речь идет о проповеди закоренелым язычникам. И если аборигены (а точнее, аборигенки) этого времени уже восприняли заготовку учения, созданного Сергием ап Петром, и их ни в чем убеждать не требовалось (достаточно было точно сформулировать догматы), то римляне и аквитаны являлись настоящими, закоренелыми язычниками. При этом в их запутанных и хаотичных системах верований нельзя было обнаружить никаких предпосылок, пригодных для трансформации в добротный монотеизм, веру в Бога-Отца. Иначе чем с непротиворечивым Писанием, которое можно растолковывать по пунктам, к ним лучше не подходить.

Еще больше священника озадачил рассказ леди Гвендаллион о том, аквитанская княгиня леди Сагари увидела в Сергии ап Петре земное воплощение одного из их баскских божеств, покровителя знаний Эцая. Эта информация хорошо накладывалась на ощущения самого отца Бонифация, который видел в главном князе племени Огня человека, что наделен горящей внутри божественной искрой. Да тот и сам не отрицал своей функции нести в мир знания, называя себя главным учителем племени Огня. Если Сергий ап Петр сам не является пророком, то он, вероятно, апостол, который должен сопутствовать настоящему пророку. Но кто же тот человек, которому, если следовать аналогии, предстоит исполнить роль Христа и зажечь жаркий факел новой веры?

Едва он задал себе этот вопрос, как его ум прострелила стремительная догадка.

«Нет, Господи, нет! – взмолился он. – Недостоин я такой милости, уж прости ты меня, грешного…»

Но перст, указующий с небес, был направлен именно на него, и нельзя было спрятаться от него или укрыться, или переложить свою ношу на другого. Ведь сам же взялся за гуж – теперь не говори, что не дюж. И еще одно понял отец Бонифаций. Не будет ему в этом мире креста или какой иной мученической смерти. Этот народ следует учить и воспитывать собственным примером, а не жертвовать ради него своей жизнью. Прав Андрей ап Виктор, прав. Если бы попадание того римского копья было смертельным, то прахом бы пошли многие планы и начинания, и ничего, кроме горя для любящих его, не принес бы тот душевный порыв, что толкнул его проповедовать мир закоренелым язычникам и убийцам. Но этот опыт тоже был необходим. Теперь отец Бонифаций совсем другой, чем тот, что был до прихода в этот мир римлян. Он символически умер и воскрес, усилиями медиков вернувшись к жизни, и теперь видит многое, что было недоступно ему прежде. Теперь у него есть возможность, передумав все заново, наконец, приступить к работе по созданию Писания Шестого Дня Творения. И ведь даже Книга Бытия должна быть в нем несколько иной. При ее создании грех будет не воспользоваться знаниями, которыми владеют Сергий ап Петр и его товарищи.