Надо сказать, что заявление государя шокировало меня до глубины души. Если к фельдфебельской грубости господина Иванова я относился спокойно, ибо уже знал о том, как эти пришельцы из мира будущего ведут свои дела, то слова государя заставили меня в буквальном смысле вздрогнуть. Я не понимал, как могло так случиться, что я изменил Российской империи, но остался верен императору Николаю… Но в то же время я ни на секунду не подверг сомнению сказанное государем. Было бы невероятно, если бы Николай Александрович солгал мне глядя прямо в лицо. Ответить уклончиво, с недомолвками, пообещать и забыть сделать – такое за ним водилось; но вот лгать, глядя в глаза с невозмутимым видом, Николай Александрович просто не умел.

Я все еще пребывал в сомнениях, и тут господин Иванов заговорил значительно более мягким тоном. Сейчас было видно, что передо мной стоит живой человек – в отличие от первоначального впечатления, когда в него, казалось, вселился сам ангел господень.

– Вы поймите, Густав Карлович, – произнес он, – исполняя поручение государя, вам придется принимать самые жесткие и непопулярные среди местных людей меры. Ведь враги государя и России – это не какие-то посторонние для вас люди, а ваши родственники, друзья и знакомые, люди одного с вами круга, в первую очередь, даже не финны, а финские шведы… Сможете ли вы во исполнение присяги преследовать этих людей за желание оторвать Финляндию от России, брать их под арест, судить и ссылать на вечную каторгу, при этом не впуская в свое сердце ни малейшей жалости? Не торопитесь отвечать, потому что если откажетесь вы, нам придется обратиться к господину фон Плеве. Он в последнее время как раз начал тяготиться урезанной должностью министра Внутренних дел, которая больше не предоставляет ему возможность проявлять над людьми тираническую власть, запрещать и преследовать, подобно верному цепному псу. Любое возмущение лучше всего подавлять в самом зародыше, и если не получится сделать это по-хорошему, мы в любом случае добьемся своего, даже если придется действовать по-плохому. Только вот после того, как тут потопчется господин Плеве, подобные вам финские шведы останутся только на страницах истории, а подпевающая мятежникам финская интеллигенция остаток своей жизни проведет в таких местах, по сравнению с которыми даже скандинавский ад Ниффельхейм покажется сущим курортом. Но это случится только в случае вашего отказа, ибо господин Плеве не знает удержу в своем охранительном раже, а вы будете вольны отмерять меру насилия по степени сопротивления. Ну что, господин Маннергейм, каково будет ваше самое верное положительное решение?

Перед лицом развернутой передо мной перспективы я, конечно же, не мог не согласиться. Ибо если сюда впустят такое чудовище, как фон Плеве, с приказом привести край к покорности, то здесь не только финских шведов, вообще живых людей не останется…

– Да, – сказал я, – я согласен взяться за эту работу и я буду делать все необходимое для того, чтобы выполнить свой долг верноподданного, и буду стараться делать это изо всех сил. Я понимаю, что если я потерплю неудачу, и Великое княжество Финляндия не будет замирено, на мое место непременно придет господин фон Плеве.

– Мы принимаем вашу службу, – важно кивнул Николай Александрович, – и обещаем, что никогда не оставим вас как своими милостями, так и своим контролем. Вы можете попытаться обмануть нас, или Михаил Васильевича, но вот обмануть службу имперской безопасности у вас не получится никогда. Идите же и помните: мы ждем от вас самой кропотливой и ответственной работы.

У подножия лестницы Сейма и Сената собралась толпа молодых людей, по большей части студентов Александровского (Гельсингфорсского) университета финско-шведского происхождения – они собрались послушать зажигательных демократическо-патриотических ораторов, одним из которых и был адвокат и финский националист Пер Эвин Свинхувуд.

– Сейчас, в этот решительный час, – вещал он с высоты крыльца, – когда финская земля буквально загорелась под ногами Романовых, мы, финские патриоты, близки к победе как никогда! Прошло всего три месяца с того дня, как истинным финским патриотом Евгеном Шуманом был застрелен тиран и душитель свободы русский наместник граф Бобриков – и вот до истинной независимости страны Суоми остался всего один шаг! Император Николай, сброшенный[72] восставшим народом с престола в Петербурге, решил, что сумеет отсидеться у нас в Финляндии, но ничего у него не выйдет. Уже завтра все финны разом поднимутся, как один человек – и вышвырнут бывшего русского царя из его последнего владения, а вместе с ним и прочих рюсся[73]. А если они не захотят уходить – то рука у нас не дрогнет, и никто из них не уцелеет! Ни мужчина, ни женщина, ни ребенок, ни старик – никто из оккупантов не должен чувствовать себя в безопасности. У них будет возможность либо бежать, либо умереть, третьего не дано. Финляндия достойна самостоятельного существования и другого, настоящего монарха из рода Гогенцоллернов или из состава шведской династии Бернадоттов. Ура, товарищи, ура!!!

Оратор замолчал, и собравшаяся на Сенатской площади толпа разразилась одобрительными криками, прославляя своего кумира. Этим молодым и не очень людям казалось, что стоит им выгнать из Финляндии проклятых русских оккупантов – как тут же настанет сытная и счастливая жизнь. Для кого-то, может быть, так и будет. Например, для тех, кто займет места министров, депутатов демократически избранного парламента, чиновников, а также тех, кто поделит между собой собственность, что принадлежит сейчас Империи и императору. Ради этого собравшиеся были готовы брать в руки оружие и убивать, убивать, убивать. Сейчас, на волне оптимизма, возникшего из-за недавней смуты в Империи, этим людям казалось, что Россия не захочет и не посмеет вмешаться в финские события, что бывший император Николай свергнут своей сестрой и послан в Гельсингфорс в ссылку, что Финляндия для молодой императрицы – уже отрезанный ломоть. Да и что может сделать им эта девчонка, буквально вчера севшая на императорский трон? Они думали, что стоит только чуточку надавить – и прогнившее самодержавие рухнет, и тогда можно будет праздновать победу.

Следом за Свинхувудом, на крыльцо Сейма и Сената поднялся радикальный финский политик Конни Циллиакус – возможно, самый отмороженный во всей этой шайке. По сути, это был международный авантюрист, десять лет мотавшийся по свету, живший в Египте, Коста-Рике, Североамериканских Соединенных Штатах, Японии и во Франции. В политике этот человек был лучшим другом самых радикальных революционных движений, стремившихся не к достижению социальной справедливости, а к разрушению Российского государства. В свое время, организуя контрабандную доставку в Россию оружия и революционной литературы, Циллиакус немало якшался с такими деятелями российского революционного движения, как Пинхас Рутенберг, Евно Азеф и Максим Литвинов. Выбравшись на импровизированную трибуну, этот глашатай смуты принялся долго и нудно вещать о том, что в России скоро случится революция, и это будет нечто великое и хорошее, чего ждут все либеральные и цивилизованные люди. Также говорил он и о том, что русские – отсталая, варварская и полуазиатская нация, у которой остальному миру нечему учиться политически, хотя революция должна освободить финнов и поляков и позволить России начать догонять Запад.

Совсем другие настроения царили в менее радикальных кругах финского политикума, реально оценивавшего складывающуюся международную и внутрироссийскую политическую обстановку. От революции Российская империя после победы в русско-японской войне была далека так же, как Пекин от Лондона. Напротив, в стране имел место патриотический подъем, отчего большая часть либеральных деятелей шипела как раскаленный утюг после смачного плевка, а объявленные императорскими манифестами и указами меры социального характера (вроде отмены выкупных платежей и создания министерства труда) в ближайшее время должны были резко снизить в стране социальное напряжение.