– Это, скорее всего, по причине хронического безденежья этих самых инспекторов, – заметил капитан Мартынов, – и незаинтересованности в конечном результате.

– В таком случае, – сказала я, разворачивая одну из тех домашних заготовок, которые я заранее продумала со своим наставником, – этих инспекторов надо менять на тех, для кого борьба за права рабочего класса является идейным смыслом жизни… Если что, то я имею в виду вменяемых революционеров.

– А что, – спросил адмирал Дубасов, – революционеры еще бывают вменяемыми?

– Бывают, бывают, – сказала я, – Павел Павлович, есть ли у вас на примете необходимые персоны, которых можно было бы привлечь к этой работе?

– Персоны на примете есть, – ответил тот, – не без того. И во главе списка уже известные вам Старик и Коба. В Кобе я уверен, в Старике сомневаюсь. Но в организационном плане требуется обращаться к господам Мартынову и Зубатову, в их ведомстве все сделают и быстрее, и лучше. Тем более что у господина Зубатова уже есть опыт в этом направлении.

– Будет лучше, – сказал капитан Мартынов, – если министерство труда возьмется напрямую сотрудничать с каким-нибудь лояльным правительству профсоюзом. Тогда агенты министерства обеспечивают законодательное сопровождение и силовой ресурс, а профсоюз снабжает агентов министерства информацией о творящихся безобразиях.

– Хорошо, – сказала я, – тогда через три дня или неделю вы, Павел Павлович, и господин Зубатов идете ко мне с докладом на эту тему. Кого-то, наверное, придется «приглашать» из-за границы, кого-то вытаскивать из тюрем и ссылок, кого-то отлавливать в глубоком подполье. Единственное, в чем я должна быть уверена – это в том, что тот, кто не согласился работать на Родину или не прошел предварительный отбор, к тому моменту будут мертвее самых отборных мертвецов.

– Лучше всего через неделю, – сказал Мартынов, – будет иметься возможность получше подготовиться.

– Ну хорошо, – сказала я и посмотрела в ту сторону стола, где кучкой, будто изображая из себя оппозицию, уселись Алла Лисовая и оба профессора из будущего.

– Дела идут нормально, – сказала Лисовая, – если не считать того, что, какое бы производство мы ни пытались организовать, сразу начинаются затруднения с поиском квалифицированных рабочих и инженерно-технического персонала. А по многим направлениям рабочих и инженеров нужной специализации просто не имеется, и нам приходится организовывать учебные курсы. Зато подсобных рабочих без квалификации хоть отбавляй. Надо как-то озаботиться подготовкой рабочих и инженерно-технических кадров на промышленной основе, и эта мера, быть может, хоть немного позволит уменьшить дефицит специалистов. Необходимо озаботиться созданием профессиональных училищ, техникумов и технических университетов, притом, чтобы талантливые ученики могли повышать уровень своего образования.

– Очень хорошо, Алла Викторовна, – сказала я, – представьте мне через пять дней проект, сколько и каких учебных заведений вы считаете необходимым открыть в ближайшие пять лет для удовлетворения потребности в специалистах петербургского промышленного узла. Будем считать это испытательным проектом, с которого будут брать пример другие промышленные центры. Только учтите, что вплоть до завершения реализации программы полной ликвидации безграмотности народ в ваши профессиональные училища на четыре пятых будет приходить такой, что не умеет ни писать, ни читать. Одним словом, у тех людей, что возьмутся за это дело, труд будет адовый. А сейчас все могут быть свободными, только вот вы, Алла Викторовна, задержитесь. Мне хотелось бы переговорить с вами на личную тему, не относящуюся к государственным делам. Хотя у нас, монархов, все относится к государственным делам, даже личная жизнь…

Первое, что мне пришло на ум после ознакомления с текущими делами – это аллегорический образ Империи, которая еще хорохорится и принаряжается, но при этом внутри нее уже таится смертельная болезнь, которая и приведет ее к гибели в феврале и погребению в октябре семнадцатого года… Но мы-то не могильщики, а реаниматоры – поэтому сложившаяся ситуация нам активно не нравится. Собственно, дело не в том, кто виновен в таком положении дел. Прошлый и позапрошлый императоры своими действиями и бездействием доведшие Россию до нижней точки, находятся вне критики. О бывших правящих особах, живых или мертвых, следует говорить либо хорошо, либо никак. Вот мы и будем никак. Пинать предшественников – последнее дело. Уже давно подмечено, что частенько за этим занятием скрывается полная деловая импотенция ругающих, в народе просто и незамысловато называемая жопорукостью. Сделай лучше их – но не для того, чтобы похвастаться, какой ты хороший, а потому что ты просто по-другому не умеешь и на любой работе рвешь жилы будто в последний раз. Вот именно из-за таких убеждений меня и держали подальше от Кремля и поближе к оборонке. Но вот, поди ж ты, как все обернулось…

И вот теперь я понимаю Геракла, в задумчивости застывшего перед утопающими в дерьме авгиевыми конюшнями. Такое же чувство было и у меня после того, как мы проехали на поезде всю необъятную страну по диагонали – от Читинской губернии до Санкт-Петербурга. Вопиющая нищета, соседствующая с блеском показной роскоши, особенно неприглядна. В наше время, когда важные люди подобно мне летают из Москвы и Петербурга во Владивосток и Хабаровск самолетами, многое остается скрытым от их глаз в сизой дымке под крылом самолета, мчащего к пункту назначения на заоблачных высотах. Оттуда не видно ни пришедших в негодность аварийных домов, ни обветшавших районных больниц, ни людей, выживающих от одной нищенской зарплаты до другой и при малейших задержках вынужденных обращаться к ростовщикам, модно называемым микрофинансовыми организациями.

Здесь все гораздо страшнее, чем даже в нашем достославном девяносто девятом году, когда мы, тогда еще молодые и решительные, взялись разгребать завалы на излете правления Ельцина. Тогда он, безвольный и бессильный, полностью устранился от дел, позволив команде своего «преемника» латать и смазывать разваливающуюся на ходу государственную машину, лишь бы не услышать роковые слова «караул устал». Так что опыт ремонта государства «на ходу», без разрушения всего до основания, у меня, позволю себе заметить, есть. Но тут, в начале двадцатого века, работать будет гораздо тяжелее, чем тогда, сто лет тому спустя. В первую очередь, здесь нет осознания глубины унизительного падения государства с позиции второй мировой сверхдержавы до статуса заштатного третьеразрядного государства, с мнением которого больше никто не считается, а также понимания опасности приближения к той роковой черте, за которой только русский бунт – бессмысленный и беспощадный. В местных властных и околовластных кругах господствует мнение, что все у нас хорошо, война выиграна, армия победоносна, флот могуч, а голодающие людишки по деревням как-нибудь перетерпят; а не перетерпят и помрут – так невелика беда…

Одним из сторонников такой точки зрения является наш новый соратник адмирал Дубасов. И ведь вроде умный человек, патриот и государственник: его активное содействие помогло нам в кратчайшие сроки и почти без крови победить заговор Владимировичей. Единственное, что помешало ему отшатнуться от нашей компании, было заявление Ольги, что отнимать и делить она не будет ни при каком раскладе. И это действительно так. Не наш это метод, тем более что ничего хорошего из этого не выйдет. Если разделить богатства тончайшего слоя нуворишей на сто сорок миллионов нищего населения, то получится меньше чем ничего. Мы поступим умнее. Вместо всеобщей дележки мы сделаем следующее. Во-первых, примем меры для обеспечения быстрого роста российской экономики, доходы от которой будут распределяться более справедливым образом. А во-вторых – проведем программу переселения нескольких миллионов крестьянских семей, перебросив излишки населения из Центральной губерний России на земли Сибири и Дальнего Востока, и упорядочим землепользование, что позволит решить проблему постоянных недородов – сиречь голода, который своей костлявой рукой регулярно вторгается в российскую действительность. Вот уж этот враг будет посерьезнее всех японцев вместе взятых…