Дочитав письмо Ильича, Эдвард Валпас-Ханнинен глубоко вздохнул, извлек из кармана большой клетчатый носовой платок и утер им взмокший лоб. Кстати, с чего бы это он вспотел, в помещении редакции довольно прохладно…

– Я все равно не понимать, – сказал при этом он, – какой связь есть между мы, социал-демократический функционер, и вы, сотрудник охранка, дело которой – ловить нас и сажать в тюрьма…

– Мы не охранка, – терпеливо произнес полковник Баев, – мы имперская безопасность…

– Это не принципиально, – упрямо сказал главный редактор, – вы одно и то же.

– Нет, принципиально, – возразил полковник, – охранка с одинаковым рвением охраняла в государстве и плохое, и хорошее, а мы, обеспечивая безопасность государства, охраняем только хорошее, а плохое стремимся трансформировать таким образом, чтобы оно перестало быть таковым. Понятно?

– Не очень понятно, – сказал Эдвард Валпас-Ханнинен, – ну да ладно. Товарищ Ленин писать, что вы хотеть, чтобы права рабочий был защищен, иначе вам не достигнуть собственный цель создать сильный общество. Он предлагать нам соединить усилий в этом благородный дело между вами, имперский безопасность, российский социал-демократ и финский социал-демократ. Пока нельзя сказать ни да, ни нет, потому что нужен решений ЦК, но я лично говорить вам да. Мы сейчас должны работать на благо людей, а не спорить, какой идея правильный, а какой нет. Вы сейчас идти, а я думать, как все сделать правильно.

– Хорошо, – сказал полковник Баев, доставая из внутреннего кармана кителя маленький прямоугольник белого картона, – мы сейчас уйдем, а вы, когда надумаете что-то умное, приходите в Великокняжеский дворец, а вот эта карточка послужит вам пропуском и вас сразу проведут ко мне. Засим до свидания, товарищ Валпас.

– До свидания, господин полковник, – ответил Эдвард Валпас-Ханнинен, – мы знать, что вы отпускать наш товарищ, который попасть в ваш облава, и это хорошо. Я бы тоже хотел звать вас товарищ, но это пока еще рано. Мы должен лучше узнать ваш цель и понять, благо вы нести нам или нет.

На улице типичная питерская осенняя погода, унылый моросящий дождь и ветер, обдирающий с деревьев последние листья. Полгода нашего присутствия в этом времени (или, точнее в этом мире) промелькнули будто один миг. Ничего тут больше уже не будет прежним, и ведь только что мы выиграли у истории еще одну фигуру. Великое княжество Финляндское – в том виде, в каком оно было задумано императором Александром Первым – перестало существовать. Оболочка осталась, а вот начинку мы выскребли полностью. Позже грядущие поколения, если будут неумны, назовут нас кровавыми тиранами, сатрапами и держимордами, в то время как мы всего лишь выдернули из-под лопатки России отравленную стрелу – для того, чтобы можно было начать врачевать оставленную ею рану. Спасибо Алле Лисовой, которая вовремя распознала приближение финского майдана и забила тревогу, чтобы мы успели подготовиться к отражению этой напасти. И мы подготовились. В Великом княжестве Финляндском еще много дел – буквально начать и кончить, – но теперь оно, несмотря на свой условно-автономный статус, стало неотъемлемой частью Российской Империи, на которой действуют все российские законы.

Это значит, что теперь каперпанг Иванов и Алла Лисовая справятся сами, даже в том случае, если Густав Маннергейм так никогда и не выйдет из шока или перекинется на сторону врага. За бароном внимательно наблюдают, и в том случае если он действительно попробует предать, его ликвидируют сразу и без сантиментов. На войне как на войне. И вообще, Финляндия для нас была последним шагом во внутренней политике, сделанным до эпохи великих преобразований. Россия пошла по пути развития социальной монархии и уверенными шагами будет продвигаться все дальше и дальше. Государство наше будет сильным, общество – мудрым, а народ – счастливым и зажиточным. А те, кому это неприятно, могут паковать чемоданы и перебираться в Швецию, Германию, Францию, Австрию, Румынию, Британию… и так далее и тому подобное… Аминь.

С начала русско-японской войны минуло три года. Нельзя сказать, что это время было особенно бурным, хотя и спокойным его тоже не назовешь. Британская империя под руководством миролюбивого Генри Кемпбелл-Баннермана зализывала раны своему престижу, нанесенные авантюрами предыдущего правительства. Несколько раскрытых покушений (с британским участием) на русского императора и утопленная эскадра адмирала Ноэля еще долго отдавались на Даунинг-стрит тупой саднящей болью. Даже разгром мятежа в Финляндии не мог сподвигнуть джентльменов на что-то более громкое, чем дежурные протесты. Сэр Эдуард Грей, только-только назначенный министром, отметился в парламенте довольно вялой речью в защиту «свободы и демократии», и на этом все кончилось.

Этот джентльмен тоже был сторонником активной политики, но только на германском направлении. Второй Рейх, как это ни удивительно (при почти полном отсутствии колониальной подпитки), развивался быстрее всех своих европейских соседей, и поспорить с ним в этом могли только Североамериканские Соединенные Штаты. В Британском Адмиралтействе посчитали, что, исходя их колониальных амбиций кайзера Вильгельма и растущей мощи германской промышленности, к восемнадцатому году двадцатого века германский Хохзеефлотте по силе сравняется с британским Роял Нэви и дальнейшая гонка военно-морских вооружений грозит Великобритании финансовым разорением. А посему последовал вывод, что если джентльмены желают положить предел амбициям диких германских гуннов, сделать это необходимо задолго до наступления означенной даты.

Тем временем главный возмутитель европейского спокойствия, германский кайзер Вильгельм, неловко ворочался, стараясь поудобнее устроиться в новой реальности. С одной стороны, его немало радовали понижение градуса франко-русских отношений и щелчок в нос, что получили зазнайки из Роял Нэви; а с другой стороны, он просто не знал, как вести себя с Россией императрицы Ольги. В той, другой реальности, он распоясался в условиях резкого ослабления России после проигранной русско-японской войны и инспирированной ею первой русской революции; но в этом мире все было совсем не так. Россия была сильна как никогда и очень зла, а единственного визита в Санкт-Петербург кайзеру хватило, чтобы понять: Ольга – это далеко не кузен Ники. Она олицетворяла собой мрачную суровую простоту, величие которой не требуется подкреплять жемчугами и бриллиантами.

Но больше всего кайзеру запомнился российский князь-консорт, Великий князь Цусимский новейшего происхождения, который тяжелой тенью маячил за спиной августейшей супруги и смотрел на Вильгельма таким взглядом, будто целил из винтовки. Разумеется, кайзеру было известно британское прозвище этого человека – «Воин Пришельцев», также он знал и то, что российская аристократия прозвала этого человека «Викингом». Причиной тому стали как выигранное им сражение под Тюренченом, так и его гордый и независимый нрав. Разговаривать с великими князьями так, будто это неразумные детишки, дано не каждому. И императрица вела себя под стать супругу – сурово указала, что не позволит в очередной раз положить Францию пусту (что, впрочем, не касается колониальных войн: где-нибудь в Африке немцы могут сколько угодно меситься с французами, и ни один русский солдат от этого даже не пошевелится). Но чтобы попытаться оспорить французские колонии в Африке или где-нибудь еще, кайзеру нужен был флот. Солдат к месту сражений надо было еще доставить, их требовалось снабжать, а транспорты снабжения, которые пойдут мимо французских берегов, было необходимо охранять…