Так уж в Российской империи было заведено, что утром и днем с вокзалов отправлялись поезда для простонародья, в составе которых были зеленые и серые вагоны третьего и четвертого классов – они останавливались на каждой станции, а то и на полустанке; и только иногда к ним прицепляли по одному желтому вагону второго класса – для не очень важных господ, у кого фабрика, лавка или поместье расположены в окрестностях какой-нибудь малозначащей станции, где скорые и курьерские поезда не останавливаются. Зато по вечерам в путь с московских, санкт-петербургских, киевских и иных важных вокзалов империи отправлялись курьерские и скорые поезда, укомплектованные исключительно синими и желтыми вагонами первого и второго классов. И только к скорому поезду Москва-Кишинев с 1896 года прицеплялся вагон третьего класса.

Но к нашему повествованию этот маленький факт не имеет отношения, потому что Савва Морозов и Леонид Красин ехали отнюдь не в Кишинев. В Калише, на границе с Германской империей, им предстояло пересесть в стыковочный поезд и через Прагу и Мюнхен добраться до Цюриха, где на данный момент обитал будущий вождь мирового пролетариата. Предварительная продажа билетов тогда существовала только на Кавказском направлении, а о том, что такое визы, богатые и состоятельные господа и вовсе не подозревали, поэтому Савва Морозов без всяких проблем всего за пятьдесят рублей купил в кассе билеты[58] в купейный вагон первого класса для себя и своего спутника. Одно купе на двоих – что может быть лучше для партнеров по дальней деловой поездке. Во втором классе, к примеру, купе четырехместные, и у путешественников непременно были бы ненужные попутчики.

Приобретя билеты, путешественники с аппетитом отужинали в вокзальном ресторане. Времени до отправления было еще более чем достаточно, поэтому, оказавшись на Брестском вокзале, эти двое больше никуда не спешили; после посещения ресторана они принялись степенно прогуливаться по перрону под застекленным дебаркадером. При этом они, не привлекая внимания расставленных вдоль перрона городовых, а также наблюдающих за пассажирами жандармов железнодорожного линейного отдела, продолжали вполголоса общаться между собой. Эта малозаметность Саввы Морозова и товарища Красина объяснялась тем, что служители порядка обычно не обращают внимания на хорошо одетых состоятельных господ, которые никуда не торопятся и не проявляют признаков нервозности. Вот появился бы на перроне какой-нибудь юноша со взором горящим – и не миновать ему как минимум внимания городового, а есть ли у молодого человека вообще при себе билет. Но такового юноши, как и прочих потенциальных нарушителей порядка, поблизости не наблюдалось, поэтому городовым оставалось только скучать, разглядывая фланирующую по перрону чистую публику, количество которой по мере приближения посадки увеличивалось.

Тем временем обмен мнениями на тему, согласится ли Старик (то есть Ленин) с предложением канцлера Одинцова, не привел к конкретному результату. Владимир Ильич даже в столь молодые годы уже был известен как мастер тактического маневра и одновременно как непримиримый противник существующего царского режима, так что аргументы «про» и «контра» уравновешивали друг друга. Не придя к конкретному выводу из-за наличия слишком большого числа неизвестных переменных, а также чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, путешественники прекратили разговоры, договорившись не поднимать этот вопрос до прибытия в Женеву. В конце концов, пойдет ли Старик на сотрудничество с русскими властями, решать только самому Старику. Для себя же лично Савва счел подобный путь выхода из терзавших его нравственных противоречий вполне приемлемым, а Красин, в то время считавшийся примиренцем, не испытывая к этой идее сильного отторжения, продолжал испытывать сомнения… Одним словом, думал он, как Старик скажет, так и будет. Он умный, пусть думает.

К тому моменту маневровый паровоз уже затолкал, или, как говорят железнодорожники, «осадил» на первый путь состав курьерского поезда. В голове состава – непременные багажный и почтовый вагоны, за ними – синий вагон первого класса, потом вагон-ресторан, и уже за ним в хвосте – пять желтых вагонов второго класса. Так как багажа, в общепринятом понимании, у Саввы Морозова и товарища Красина не имелось, а было лишь по маленькому чемоданчику-саквояжу, то они сразу направились к своему синему вагону. Дальше все было как обычно в таких случаях. Показав билеты кондуктору на входе в вагон, они прошли в свое купе (первое со стороны головы поезда), где по позднему, почти полуночному, времени проводники уже застелили постели. День у путешественников был тяжелый – и поэтому они разделись, Леонид Красин прикрутил горелку газового светильника, и они, вытянувшись на мягких постелях, провалились в сон как в какой-то черный подвал, успев лишь услышать протяжный гудок паровоза и почувствовать плавный толчок. Стало быть, поехали…

Проснувшись не самым ранним утром (все-таки сильно устали накануне), Савва Морозов и Красин оделись и направились в вагон-ресторан – морить утреннего червячка. Ни один, ни другой не собирались терпеть чувства голода, если его можно утолить немедленно. Благо идти-то всего ничего.

И вот там, в вагоне-ресторане, их ожидал сюрприз; а вот приятный или нет, это как сказать… Не успели они расположиться за столиком в почти пустом зале (время завтрака миновало, а обеда еще не наступило), как к ним подсел коротко стриженный подтянутый мужчина неопределенного возраста, с холодными серыми глазами. Его напарник, такой же подтянутый и стриженый, но совсем молодой (по возрасту нечто среднее между вьюношем и молодым мужчиной), остался стоять в стороне, внимательным взглядом контролируя происходящее.

– Разрешите представиться, товарищи… – вполголоса говорит старший; и Савва удивляется, насколько просто (можно сказать, дежурно) тот произнес слово «товарищи». – Полковник службы имперской безопасности Баев Игорь Михайлович, департамент внешней разведки. Вам, Савва Тимофеевич, привет от Павла Павловича Одинцова, а вам, товарищ Красин – от вашего старого знакомца по бакинским делам товарища Кобы… Он сейчас жив, здоров и весел, и вам того же желает.

С этими словами визитер лезет во внутренний карман, достает оттуда конверт и толкает его по столу в сторону Саввы Морозова. Тот открывает конверт и достает записку с текстом: «Все, что делает этот человек, делается по моему поручению. П.П. Одинцов.» Прочитав послание, Савва Морозов вздыхает, снова укладывает его в конверт и возвращает полковнику Баеву.

– Хорошо, Игорь Михайлович, – растерянно говорит он, – я понял, что у вас есть определенные полномочия. Теперь хотелось бы знать, каким образом это касается нас с Леонидом Борисовичем. Ведь мы делаем как раз то, чего от нас хотел господин Одинцов…

– Все в порядке, Савва Тимофеевич, – кивнул полковник Баев, – в общих чертах вы все делаете правильно. Просто обстоятельства сложились так, что в ваш план необходимо внести некоторые изменения. А все из-за того, что, как говорил генералиссимус Суворов, каждый солдат должен знать свой маневр. А иначе могут выйти накладки и неприятности. Впрочем, этот вопрос мы с вами обговорим получасом позже в вашем купе, а сейчас не смею мешать вашему завтраку… Честь имею.

Затем он поднялся из-за стола и вместе со своим спутником вышел из вагона-ресторана. И как только они удалились, рядом с Саввой Морозовым и товарищем Красиным, как джин из лампы, материализовался лощеный официант в отглаженном фраке и накрахмаленной до скрипа сорочке. Савва снова вздохнул и взялся за книжку-меню. Аппетит пропал, но позавтракать все-таки надо – и в первую очередь для того, чтобы взять паузу и привести мысли в порядок после этой неожиданной встречи… Этот самый Баев упал прямо на голову – неожиданно, как большой ком июльского снега; и потому следовало обменяться мнениями и продумать предстоящий разговор.